Марсель Мосс. Очерк о даре.

М. Мосс. Очерк о даре. Форма и основание обмена  в архаических обществах // Мосс М. Общества. Обмен. Личность. – М.: «Восточная литература» Ран, 1996) 85-111

Данная работа представляет собой часть более обширных исследований. В течение ряда лет наше внимание направле­но на изучение одновременно системы договорного права и системы экономических поставок между различными частями или подгруппами так называемых первобытных обществ, а также тех. которые мы могли бы назвать архаическими. Это огромный комплекс фактов, каждый из которых сам по себе очень сложен. Здесь перемешано все, что составляет собствен­но социальную жизнь обществ, предшествовавших нашим, вплоть до протоисторических.

В этих «тотальных» («целостных»), как мы предлагаем их называть, социальных явлениях одновременно находят вы­ражение разного рода институты: религиозные, юридические и моральные — и вместе с тем политические и семейные; экономические, предполагающие особые формы производства и потребления или, точнее, поставок и распределения; не гово­ря уже о феноменах эстетических, венчающих эти факты, и морфологических, выражающихся в названных институтах. Из всех указанных сложнейших аспектов, из этого мно­жества находящихся в движении социальных объектов мы хотим рассмотреть здесь только одну глубинную, но специ­фическую черту: добровольный, внешне, так сказать, свобод­ный и безвозмездный и, однако, в то же время принудитель­ный и небескорыстный характер этих поставок. Они почти всегда облекались в форму подношения, великодушно вру­чаемого подарка, даже тогда, когда в этом жесте, сопровож­дающем сделку, нет ничего, кроме фикции, формальности и социального обмана, когда за этим кроются обязательность и экономический интерес. Более того, хотя мы и обозначим точно разнообразные принципы, породившие эту обязатель­ность обмена (т. е. самого разделения общественного труда), все же из всех этих принципов мы углубленно изучим лишь один. 1Какова юридическая и экономическая норма, застав­ляющая в обществах отсталого или архаического типа обя­зательно отвечать подарком на подарок? Какая сила, заклю­ченная в даримой вещи, заставляет одариваемого делать от­ветный подарок? Такова проблема, на которой мы сосредото­чим внимание, не упуская из виду все остальные. Привлекая достаточно большое число фактов, мы надеемся ответить именно на этот вопрос и показать направление, в котором может развернуться все исследование смежных вопросов. Выяснится также, каковы новые проблемы, стоящие перед нами: те, что касаются постоянной формы договорной мора­ли, т. е. способа, по которому и в наши дни вещное право продолжает зависеть от обязательного права; а также дру­гие, касающиеся форм и идей, которые всегда, по крайней мере частично, направляли обмен и которые до сих пор в определенной мере замещают понятие индивидуальной выгоды.

Таким образом, мы достигнем сразу двух целей. С одной стороны, мы придем к своего рода археологическим выводам относительно природы соглашений между людьми в обще­ствах, окружающих нас или непосредственно нам предшествовавших. Мы опишем феномены обмена и договора в тех обществах, которые вовсе не лишены, как утверждалось, эко­номических рынков (так как рынок — человеческий феномен, не чуждый, с нашей точки зрения, «йодному из известных об­ществ), но где порядок обмена отличен от нашего. Рынок в них прослеживается до возникновения института торговцев и до их главного изобретения — денег в собственном смысле.

Мы увидим, как функционировал этот рынок до того, как были найдены, во-первых, современные, можно сказать, фор­мы (семитская, эллинская, эллинистическая и римская) до­говора и продажи, а во-вторых — монетного чекана. Мы уви­дим, как действуют в этих соглашениях мораль и экономика. И поскольку мы установим, что мораль и экономика по­добного рода продолжают постоянно и, так сказать, подспуд­но функционировать и в наших обществах, поскольку мы считаем, что обнаружили здесь одну из фундаментальных основ наших обществ, мы сможем извлечь отсюда некоторые нравственные выводы относительно проблем, порожденных нашим правовым и экономическим кризисом, на чем и оста­новимся. Эта страница социальной истории, теоретической социологии, нравственных выводов, политической и экономи­ческой практики, в сущности, приводит нас к тому, чтобы опять в новой форме поставить старые и в то же время все­гда новые вопросы.

Meтод, примененный в работе.

Мы пользовались методом точного сравнения. Прежде всего, мы, как и всегда, исследовали наш предмет только в определенных, заранее отобранных ареалах: в Полинезии, в Меланезии, на северо-западе Америки, а также в некоторых важных правовых системах. Затем, естественно, мы отбирали лишь те правовые системы, где документы и проведенная фи­лологическая работа открывали доступ к сознанию самих об­ществ, поскольку дело касалось терминов и понятий: это еще больше ограничило область наших сравнений. Наконец, от­дельные части нашего исследования относятся к системам, каждую из которых мы стремились описывать последовательно в ее интегрированности. Мы, таким образом, отказались от такого распространенного вида сравнений, где перемешивается все и вся, где институты теряют всякий местный коло­рит, а источники — свой особый стиль.

Поставка. Дар и потлач.

Настоящая работа составляет часть серии давних исследо­ваний архаических форм договора, проводимых Дави и мной. Здесь необходимо кратко изложить суть этих исследований.

Представляется маловероятным, чтобы как в достаточно близкую к нам эпоху, так и в обществах, столь неудачно на­зываемых первобытными или низшими, когда-либо существо­вало нечто похожее на то, что называют «естественной эко­номикой». Вследствие странного, но вошедшего в традицию заблуждения для доказательства существования этого типа экономики привлекали даже тексты Кука относительно обме­на и меновой торговли у полинезийцев. Тех самых полине­зийцев, которых мы будем здесь рассматривать, дабы пока­зать, насколько далеки они в области права и экономики от естественного состояния.

В экономических и правовых системах, предшествовавших нашим, не установлен обмен имущества, богатсви продуктов просто в форме рыночной торговли между индивидами. Сначала принимают на себя взаимные обязательства обмениваются и договариваются не индивиды, а коллективы; участвующие в договоре являются юридическими лица­ми: это кланы, племена, семьи, которые встречаются и стал­киваются друг с другом группами либо непосредственно, ли­бо через посредничество своих вождей, либо обоими способами одновременно. Более того, то, чем они обмениваются, состоит отнюдь не только из богатств, движимого и недви­жимого ймуществ, из вещей, полезных в экономическом от­ношении. Это прежде всего знаки внимания, пиры, обряды, военные услуги, женщины, дети, танцы, праздники, ярмарки, на которых рынок составляет лишь один из элементов, а цир­куляция богатств—лишь одно из отношений гораздо более широкого и более постоянного договора. Наконец, эти поставки и ответные поставки осуществляются преимущественно и добровольной форме, подношениями, подарками, хотя, в сущности, они строго обязательны, уклонение от них грозит войной частного или общественного масштаба. Мы предло­жили назвать все это системой совокупных тотальных поста­вок. В целом наиболее чистый тип этих институтов представлен, на наш взгляд, союзом двух фратрий в австралийских или североамериканских племенах, где обряды, заключение браков, наследование имущества, правовые и экономические связи, военные и жреческие ранги — все дополняет друг дру­га и предполагает сотрудничество обеих половин племени. Игры, например, регулируются ими особенно тщательно. Тлинкиты и хайда, два племени северо-запада Америки, хо­рошо выражают природу этих обычаев, говоря, что «обе фра­трии проявляют друг к другу уважение».

Однако в последних двух племенах северо-запада Амери­ки и во всем этом регионе обнаруживается, конечно, типичная,  но развитая и относительно редкая форма, этих тоталь­ных поставок. Мы предложили назвать ее потлачем, как, впрочем, называют ее американские авторы, используя чинукское название, которое вошло в поаседневный язык белых и индейцев от Ванкувера до Аляски. «Потлач» означает глав­ным образом «кормить», «расходоваты». Эти весьма бога­тые племена, живущие на островах, на побережье или меж­ду Скалистыми горами и побережьем, проводят зиму в не­прерывном праздновании: пиршествах, ярмарках и торгах, которые одновременно являются торжественными собрани­ями племени. Последнее располагается на них согласно сво­им иерархическим братствам и своим секретным обществам, которые часто путают с братствами и с кланами; и все это — кланы, бракосочетания, инициации, сеансы шаманизма, культ великих богов, тотемов и коллективных или индивидуальных предков клана — смешивается в сложном переплетении обрядов, юридических и экономических поставок, установлений политических рангов в мужском союзе, в племени, в конфе­дерациях племен и даже в международном плане и. Но осо­бенно примечателен в этих племенах принцип соперничества и антагонизма, доминирующий во всех названных действиях. Дело доходит до сражений, до предания смерти вождей и знати, вступающих в подобное противостояние. И наряду с этим наблюдается расточительность, уничтожение накоп­ленных богатств с целью затмить вождя-соперника вместе с его близкими (обычно имеются в виду дед, тесть, зять). Здесь имеет место тотальная поставка в том смысле, что именно весь клан через своего вождя договаривается за всех, за все, чем он обладает, и за все, что он делает. Но со стороны вождя эта поставка приобретает явно выраженную агонистическую манеру. Ей присущи черты ростовщичества и расточительства, в ней прежде всего отразилась .борьба зна­ти между собой за место в иерархии, которым впоследствии воспользуется клан.

Мы предлагаем оставить название «потлач» для такого ро­да института, который можно наиболее осторожно и точно, хотя и слишком длинно, назвать тотальные поставки агонистического типа.

До сих пор мы находили примеры данного института по­чти исключительно в племенах северо-запада и части севера Америки, в Меланезии и в Папуа. Повсюду в других местах, в Африке, Полинезии и Малайзии, в Южной Америке, в остальной части Северной Америки, обмен между кланами и семьями, как нам представлялось, относится к более элемен­тарному типу тотальной поставки. Однако более углубленные исследования сейчас обнаруживают довольно значительное число промежуточных форм между таким обменом с ожесто­ченным соперничеством и уничтожением богатств, как на се­веро-западе Америки и в Меланезии, и другими, с соревнова­нием более умеренным, в которых стороны состязаются в по­дарках; так мы соперничаем в наших праздничных подарках, пиршествах, свадьбах, в повседневных приглашениях и так же чувствуем себя обязанными отплатить, revanchieren, как говорят немцы. Мы установили существование этих промежу­точных форм в индоевропейской античности, в частности у фракийцев.

Этот тип правовых и экономических отношений включает в себя самые разнообразные правила п шдеи. Наиболее важ­ный среди этих духовных механизмов, очевидно, тот, что обя­зывает возместить полученный подарок. Но нигде моральное и религиозное основание такого принуждения не выражено более явно, чем в Полинезии. Исследуем же его более де­тально, и мы ясно увидим, какая сила толкает к тому, чтобы возместить полученную вещь и вообще выполнять вещные договоры.

Глава I

ОБМЕНИВАЕМЫЕ ДАРЫ И ОБЯЗАННОСТЬ

ВОЗМЕЩАТЬ ИХ (Полинезия)

I

Тотальная поставка: женское имущество

взамен мужского (Самоа)

В исследованиях, посвященных распространению системы договорных даров, долгое время считалось, что в Полинезии не существует собственно потлача. Наиболее близкие к нему институты в полинезийских обществах воспринимались как не выходящие за рамки системы «тотальных поставок», постоянных договоров между кланами, поставляющими своих женщин, мужчин, детей, обряды и т.д. Факты, изученные нами ранее, в частности на Самоа, примечательный обычай обмена геральдическими циновками между вождями во вре­мя бракосочетания, казались не выходящими за пределы это­го уровня.  Элементы  соперничества,  разрушения,  борьбы, казалось, отсутствуют, в то время как в Меланезии они су­ществуют. Наконец, было слишком мало фактов. Теперь мы можем быть менее осторожными в своих выводах.

Прежде всего, система договорных подарков на Самоа распространяется далеко за пределы бракосочетания; они сопровождают такие события, как рождение ребенка, обрезание, болезнь, наступление половой зрелости девушки, погребальные обряды, торговля.

Затем  четко прослеживаются два  существенных элемен­та потлача в собственном смысле: честь, престиж, мана, ко­торую несет с собой богатство, и безусловная обязанность возмещать дары  под угрозой потерять маиу — власть, талисман  и  источник богатства, воплощенный  в  самой власти. С одной стороны, как пишет об этом Тэрнер: «После праздников рождения, после    получения и    возврата олоа и тонга, иначе говоря, мужского и женского имущества, муж и жена оказывались не более богатыми, чем ранее. Но они ис­пытывали удовлетворение от того, что увидели и что считали  высокой честью: множество имущества, собранного по случаю рождения иx сына». С другой стороны, эти дары могут быть обязательными, постоянными, без каких-либо ответных по­ставок, кроме  порождающего их  правового состояния.  Так, ребенка, которого сестра (отца) и, следовательно, зять, дядя по материнской линии, принимает для воспитания от своего брата (и зятя), даже называют тонга — «материнское   иму­щество». Таким образом, он является «каналом, через который имущество коренной семьи (тонга) продолжает пе­ретекать из семьи ребенка в эту семью. С другой стороны, ребенок для его родителей есть средство добиться чужого имущества (олоа), принадлежащего принявшим его родст­венникам в течение всего времени проживания у них ребен­ка». «... Это принесение в жертву (естественных связей) по­стоянно облегчает торговый обмен своей и чужой собствен­ности». В целом ребенок, материнское имущество, является средством, благодаря которому имущество материнской се­мьи обменивается на имущество отцовской. Здесь достаточно констатировать, что, живя у своего дяди по материнской ли­нии, он, несомненно, имеет право жить у него и, следователь­но, обладает общим правом на его собственность; эта систе­ма «fosterage» представляется весьма близкой общему праву, признаваемому в Меланезии за материнским племянником на собственность его дяди. Не хватает только темы соперни­чества, борьбы, разрушения, чтобы существовал потлач.

Отметим, однако, эти два термина: олоа, тонга, особое внимание обратив на второй из них. Он обозначает один из в-идов парафернального имущества[1], в частности свадебные циновки, наследуемые дочерьми, рожденными в этом браке, украшения, талисманы, которые женщина приносит с собой во вновь созданную семью с условием возмещения. В об­щем, по предназначению тонга — нечто вроде недвижимого имущества. Олоа в целом обозначает предметы, большей частью инструменты, принадлежащие только мужу; это глав­ным образом движимое имущество. Этот термин сейчас при­меняют также по отношению к вещам, исходящим от белых.

Это, несомненно, недавнее расширение смысла. И мы мо­жем пренебречь переводом Тэрнера: «Олоа — чужое», «тон­га — свое». Он неточен и недостаточен или же безынтересен, так как он доказывает, что некоторые виды собственности, называемые тонга, больше связаны с землей, кланом, семь­ей и личностью, чем другие, называемые олоа.

Но если мы расширим поле нашего наблюдения, понятие тонга сразу же приобретет иной масштаб. Оно обозначает на маорийском, таитянском, танганском и мангареванском язы­ках все, что является собственностью в прямом смысле сло­ва, все, что делает человека богатым, могущественным, влия­тельным, все, что можно обменять, объект возмещения. Это не только сокровища, талисманы, гербы, священные циновки, идолы, но иногда также традиции, культы и магические ритуалы. Здесь мы соприкасаемся с понятием собственности-талисмана, которое, как мы уверены, свойственно всему малайско-полинезийскому и даже всему тихоокеанскому миру.

II

Дух отданной вещи (Маори)

Итак, наблюдение это приводит нас к очень важной констатации. Предметы таонга, по крайней мере в теории права и религии маори, очень тесно связаны с личностью, кланом, землей: они проводники своей «маны», магической, религиоз­ной и духовной силы. В одной пословице, к счастью обнару­женной сэром Д. Грэем и Ч. О. Дэвисом, к ним обращена мольба уничтожить человека, принявшего их. Стало быть, они содержат в себе эту силу на тот случай, если правовая обя­занность, особенно обязанность возмещать, не стала бы со­блюдаться.

Наш незабвенный друг Герц предвидел значение этих фактов. С присущим ему трогательным бескорыстием он от­метил на карточке «для Дави и Мосса» следующий факт. Коленсо говорит: «У них было нечто вроде системы обмена или скорее наделения подарками, которые впоследствии следова­ло обменять или возместить». Например, (меняют сушеную рыбу на вареную птицу, на циновки. Все это обменивается между племенами или «дружественными семьями без всяких условий».

Но Герц отметил также — я вижу (это по его карточкам — один текст, значение которого ускользнуло от нас обоих (так как он и мне был известен).

По поводу хау, духа вещей и, в частности, духа леса и живущей в нем дичи, Тамати Ранаипири, один из лучших ин­форматоров Элсдона Беста среди маори, совершенно случай­но и неожиданно (дает нам ключ к решению проблемы. «Я расскажу вам сейчас о хау... Хау — это не дующий ветер. Никоим образом. Представьте себе, что вы обладаете опреде­ленным предметом (таонга) и даете мне этот предмет, даете без установленной платы. Мы не оформляем торговой сдел­ки по этому поводу. Затем я даю этот предмет третьему ли­цу, которое то истечении: некоторого времени решает вернуть нечто в виде платы (уту), он дарит мне какую-то вещь (таонга). Но та таонга, которую он дает мне, есть дух (хау) таонги, который я получил от вас и который я дал ему. Не­обходимо, чтобы я вернул вам таонги, полученные мною за эти таонги (полученные от вас). С моей стороны не будет справедливо (тика) держать эти таонги у себя, независимо от того, желательны (раве) они или неприятны (кино). Я должен дать их вам, так как они представляют собой хау таонги, которую вы мне дали. Если бы я оставил эту вторую таонгу себе, это могло бы причинить мне большое горе, даже смерть. Таково хау, хау личной собственности, хау таонги, хау леса. Кати эна (Довольно об этом)».

Этот важный текст заслуживает некоторых комментариев. Будучи чисто маорийским, изобилующий еще теологическими и юридическими неточностями, учениями «дома таинств», но временами удивительно ясный, он содержит лишь одно непо­нятное место: вмешательство третьего лица. Но чтобы пра­вильно понять маорийского юриста, достаточно сказать: «Таонга и всякая личная собственность в строгом смысле слова обладают неким хау, духовной властью. Вы даете мне какой-нибудь предмет, я даю его третьему лицу; тот отдает мне другой предмет, потому что его принуждает хау моего подарка; а я обязан дать вам эту вещь, потому что надо вер­нуть вам то, что в действительности составляет продукт хау вашей таонги».

Такая интерпретация не только проясняет эту идею, но и выдвигает ее на одну из главенствующих позиций в маорийском праве. Обязывает в полученном «обменном» подарке именно то, что принятая вещь не инертна. Даже оставленная дарителем, она сохраняет в себе что-то от него самого. Через нее он обретает власть над получателем, так же как, владея этой вещью, он обладает властью над вором. Ибо таонга одушевляется хау своего леса, своей местности, своей почвы; она действительно является «коренной»: хау преследует всякого владельца.

Оно преследует не только первого получателя дара и да­же в известных случаях третьего, но всякого индивида, кото­рому таонга просто передана. В сущности, именно хау хо­чет вернуться в место своего рождения, в святилище леса и клана и к владельцу. Именно таонга или его хау, которое, впрочем, само представляется чем-то вроде индивида, не­отступно следуют за чередой пользователей, пока те не воз­местят через пиры, угощения и подарки из своей сущности, своих таонга, своей собственности или же труда и торговли эквивалент полученному или нечто более высокой ценности, что, в свою очередь, обеспечит дарителям авторитет и власть над первоначальным дарителем, ставшим последним получа­телем дара. Такова, по-видимому, главная идея, управляю­щая на Самоа и Новой Зеландии обязательной циркуляцией богатств, дани и даров.

Данный факт проясняет наличие двух важных систем со­циальных явлений в Полинезии и даже за ее пределами. Прежде всего устанавливается природа юридической связи, вызывающей передачу вещи. Мы вскоре вернемся к этому во­просу и покажем, как эти факты могут способствовать со­зданию общей теории обязательств. Но пока что совершен­но ясно, что в маорийском праве правовая связь, связь по­средством вещей — это связь душ, так как вещь сама обла­дает душой, происходит от души. Отсюда следует, что по­дарить нечто кому-нибудь — это подарить нечто от своего «Я». Итак, теперь мы лучше представляем себе самоё при­роду обмена посредством даров, всего того, что мы назы­ваем тотальными поставками, а среди последних — природу «потлача». В этой системе идей считается ясным и логичным, что надо возвращать другому то, что реально составляет частицу его природы и субстанции, так как принять нечто от кого-то — значит принять нечто от его духовной сущности, от его души. Задерживать у себя эту вещь было бы опасно, смертельно, и не просто потому, что это не дозволено, но так­же и потому, что не только морально, но и физически и ду­ховно эти идущие от личности вещи, эта сущность, пища, движимое и недвижимое имущество, женщины или потомки, обряды или союзы обладают над вами религиозно-магиче­ской властью. Наконец, даваемая вещь не инертна. Будучи одушевленной, часто индивидуализированной, она стремится к возвращению в «родительский дом», как это называет Герц, или же к созданию для клана и почвы, местности, откуда она вышла, некоего эквивалента самой себя.

III

Другие  темы: обязанность давать, обязанность  принимать

Чтобы вполне понять институт тотальной поставки и потлача, остается найти объяснение двум другим дополняю­щим его моментам. Ведь тотальная поставка включает «е только обязанность возмещать полученные дары, но и две другие, столь же важные: делать подарки, с одной стороны, принимать их — с другой. Единая теория трех названных обязанностей, трех тем единого комплекса дала бы доста­точно фундаментальное объяснение этой формы договора между полинезийскими кланами. Пока же мы можем указать лишь подход к трактовке предмета.

Мы легко обнаружим множество фактов, относящихся к обязанности принимать, так как клан, семья, компания, гость не вольны не просить гостеприимство, не принимать подар­ки, не торговать, не заключать союзы посредством обмена женщинами и родством. Даяки даже развили целую право­вую и моральную систему, обязывающую людей не уклоня­ться от участия в трапезе, на которой они присутствуют или которую готовят.

Обязанность давать не менее важна; ее изучение сможет прояснить, как люди становились менялами. Мы можем от­метить лишь несколько фактов. Отказаться дать, пригласить, так же как и отказаться взять, тождественно объяв­лению войны; это значит отказаться от союза и объедине­ния. Кроме того, дают потому, что вынуждены это делать, потому, что получатель обладает чем-то вроде права собствен­ности на все, что принадлежит дарителю. Эта собствен­ность выражается и воспринимается как духовная связь. Taк, в Австралии зять, который должен отдавать все про­дукты своей охоты тестю и теще, не может ничего есть в их присутствии, боясь, как бы их дыхание не отравило его еду. Ранее мы рассматривали подобные права, которыми обладают таонга племянника по женской линии на Самоа, полностью сравнимые с правами такого же племянника (вазу) на Фиджи.

Во всем этом содержится совокупность прав и обязаннос­тей потреблять и возмещать, соответствующих правам и обязанностям дарить и принимать. Но эта неразделимая смесь симметричных и противоположных прав и обязанностей пере­стает казаться противоречивой, если представить себе, что существует прежде всего сочетание духовных связей между вещами, относящимися в какой-то мере к душе, и индивида­ми и группами, отчасти воспринимающими себя как вещи.

И все эти институты выражают исключительно один факт, один социальный порядок, одну определенную форму созна­ния, а именно: все — пища, женщины, дети, имущество, та­лисманы, земля, труд, услуги, религиозные обязанности и ранги — составляет предмет передачи и возмещения. Все уходит «приходит так, как если бы между кланами и индивидами, распределенными по рангам, полам и поколениям, происходил постоянный обмен духовного вещества, заклю­ченного в вещах и людях.

IV

Ремарка. Подарок людям и подарок богам.

Четвертая тема, имеющая значение в экономике и этике — это тема подарка, вручаемого людям для богов и природы. Мы не провели общего исследования, необходи­мого для выявления значения данного явления. Более того, не все факты, которыми мы располагаем, относятся к очер­ченным нами ареалам. Наконец, мифологический элемент, который мы еще плохо понимаем, в данном случае слишком силен, чтобы мы могли от него абстрагироваться. Поэтому мы ограничимся несколькими замечаниями.

Во всех обществах северо-восточной Сибири и у эски­мосов западной Аляски, так же как и v эскимосов азиатского берега Берингова пролива, потлач воздействует не только на людей, соперничающих в щедрости, не только на вещи, которые они передают друг другу или потребляют во время потлача, не только на души умерших, которые на нем присутствуют, участвуют в нем или имя которых носят лю­ди; он воздействует также и на природу. Обмен подарками между людьми, name-sakes [люди, названные в честь кого-ли­бо], тезки духов, побуждают духов мертвых, богов, вещи, животных, .природу быть «щедрыми к ним». Обмен подар­ками создает большие богатства, объясняют они. Нельсон и Портер  дали нам хорошее описание этих праздников и их воздействия на мертвых, на дичь, китов и рыбу, на которых охотятся эскимосы. Эти праздники на жаргоне охотников-трапперов выразительно обозначают как «Зовущий празд­ник», часть «Приглашения к празднику». Они выходят обычно за пределы зимних поселений. Это воздействие на природу очень четко прослежено в одном та последних тру­дов об эскимосах.

Азиатские эскимосы изобрели даже нечто   вроде особого механизма – колесо, украшенное разного рода провизией и водруженное на шесте с головой моржа на верхушке. Эта часть шеста выступает за пределы церемониального шатра, ось ко­торого он образует. Он приводится в движение изнутри шат­ра с помощью другого колеса, и его вращают в направлении движения солнца. Невозможно лучше выразить тесную вза­имосвязь всех этих тем.

Она очевидна также у чукчей и коряков крайнего се­веро-востока Сибири. У тех и других существует потлач. Но прибрежные чукчи, как и их соседи юиты, азиатские эскимо­сы, которых мы только что говорили, больше всего прак­тикуют эти обязательные и добровольные обмены дарами в процессе длительных «Thanksgiving Ceremonies», церемоний благодарственных действий, следующих одна за дру­гой в каждом доме, особенно часто зимой. Остатки праздничного жертвоприношения выбрасываются в море или рассеи­ваются по ветру; они возвращаются в родные края и уносят с собой убитую за год дичь, которая вернется в следующем году. Йохельсон упоминает праздники того же рода у коря­ков, за исключением праздника кита, но он не присутствовал на них. У коряков система жертвоприношения весьма раз­вита.

Богораз справедливо сближает эти обычаи с русской «колядой»: ряженые дети ходят от дома к дому, прося яйца, муку, и им не смеют отказывать. Известно, что этот обычай распространен в Европе.

Взаимоотношения этих договоров и обменов между людь­ми, с одной стороны, и между людьми и богами — с другой, проясняют целую область теории жертвоприношения. Мы прекрасно понимаем их главным образом в тех обществах, где эти договорные и экономические ритуалы .практикуются между людьми, но где эти люди выступают часто как зама­скированные, шаманистские инкарнации, находящиеся во власти духа, .имя которого они носят. Фактически они дей­ствуют только в качестве представителей духов, ибо тогда эти обмены и договоры вовлекают в свой круговорот не толь­ко людей и вещи, но и более или менее тесно связанные с ними священные существа. Это в полной мере относится к потлачу тлинкитов, к одному из двух видов потлача у хай­да и к потлачу у эскимосов.

Эволюция шла естественно. Одной из первых групп су­ществ, с которыми людям пришлось вступать в договоры и которые по природе своей были призваны участвовать в договорах, оказались духи мертвых и боги. В самом деле, именно они являются подлинными собственниками вещей и благ мира. Именно с ними было необходимее всего обменивать­ся и опаснее всего не обмениваться. Но в то же время обмен с ними был наиболее легким ри надежным. Точный смысл и цель жертвенного уничтожения — служить даром, который обязательно будет возмещен. Все формы потлача северо-за­пада Америки и северо-востока Азии знакомы с этой темой уничтожения. Предают смерти рабов, жгут драгоценный жир, выбрасывают в море медные изделия и даже сжигают дома вождей не только для того, чтобы продемонстрировать власть, богатство, бескорыстие, но и для того, чтобы прине­сти в жертву духам и богам, в действительности смешивае­мым с их живыми воплощениями, носителей их титулов, их признанных союзников.

Но появляется уже и другая тема, которая не нуждается в человеческой поддержке и, возможно, столь же стара, как и сам потлач: люди верят, что покупать надо у богов и что бо­ги умеют возместить стоимость вещей. Вероятно, нигде эта идея не выражена более типично, чем у тораджей с острова Целебес. Круит говорит, «что собственник там должен „покупать" у духов право совершать определенные действия со „своей", а фактически с „их", собственностью». Прежде чем рубить «свой» лес, даже перед тем как начать работать на «своей» земле, установить столб для «своего» дома, надо заплатить богам. Хотя вообще понятие покупки, по-видимо­му, очень слабо выражено в гражданском и торговом обычае тораджей, понятие покупки у духов и богов, напротив, встречается постоянно.

Касаясь форм обмена, которые мы сейчас опишем, Мали­новский отмечает подобные факты на Тробрианских островах. Найдя останки злого духа, «таувау» (змею или земноводно­го краба), его заклинают, дарят ему ваигу'а — один из тех ценных предметов (заключающих в себе украшение, талисман и богатство одновременно), которые используются в об­менах кула. Такой дар оказывает прямое воздействие на дух этого духа. С другой стороны, вовремя праздника мила-ми­ла, потлача в честь мертвых, оба вида ваигу'а, относящиеся к куле и те, которые Малиновский впервые называет «посто­янными ваигу'а», выставляют и преподносят духам на (та­ком же) помосте, как у вождя. Это делает их духов добры­ми. Они уносят тень этих ценных вещей в страну мертвых, где соперничают в богатствах, как соперничают живые, вер­нувшиеся с торжественной кулы. Ван Оссенбрюгген, кото­рый является не только теоретиком, но и замечательным на­блюдателем, живущим в самом месте наблюдения, обратил внимание на еще одну черту этих институтов. Дары людям и богам преследуют также цель купить мир с теми и с други­ми. Таким способом устраняют злых духов и, тире, дурные влияния, даже неперсонализированные, ибо проклятие человека позволяет завистливым духам проникнуть в вас, убить вас, дурным силам — действовать, а проступки против людей ставят несчастного виновного лицом к лицу со зло­вещими духами и вещам.ц. Таким образом ван Оссенбрюгген интерпретирует, в частности, разбрасывание денег свадебным кортежем в Китае и даже плату за невесту. Это интересная мысль, на основе которой выстраивается целая цепь фактов. Мы видим, что из этого может получиться набросок теории и истории договорного жертвоприношения. Последнее предполагает наличие описываемого нами вида институтов, и, наоборот, оно реализует их в полной мере, так как боги даю­щие н возмещающие существуют для того, чтобы давать многое взамен малого.

Вероятно, отнюдь не случайно две торжественные форму­лы договора: латинская do at des («даю тебе, чтобы ты дал») и санскритская dadami se, dehi me — сохранились в религиозных текстах.

Другая ремарка: милостыня. Позднее, одна­ко, в процессе эволюции правовых и религиозных систем люди, представляющие богов и мертвых, появляются вновь (если они вообще когда-либо переставали их представлять). Например, у хауса Судана во время созреванья «гвинейской пшеницы» случаются эпидемии лихорадки; единственный способ избежать заболевания—дарить эту «пшеницу» бедным. У тех же хауса (на сей раз района Триполи) во вре­мя Великой Молитвы (Бабан Салла) дети (как в средизем­номорских и европейских обычаях) ходят по домам: «Мож­но войти?» — «О длинноухий заяц,— отвечают им,— н за од­ну косточку отплачивают». (Бедный рад заработать на бога­тых.) Эти дары детям и бедным нравятся мертвым. Воз­можно, у хауса эти обычаи имеют мусульманское происхож­дение или же одновременно мусульманское, негритянское и европейское, а также берберское.

Во «сяком случае, мы видим, как вырисовывается здесь теория милостыни. Милостыня является следствием мораль­ного понятия дара и богатства, с одной стороны, и поня­тия жертвоприношения — с другой. Щедрость обязательна, потому что Немезида мстит за бедных и богов из-за излиш­ков счастья и богатства у некоторых людей, обязанных от них избавляться. Это древняя мораль дара, ставшая принципом справедливости: и боги и духи согласны с тем, чтобы доля, которую им выделяли и уничтожали в бесполезных жертвоприношениях, служила бедным и детям. В этой связи уместно обратиться к истории этических воззрений семи­тов. Первоначально арабская садака, так же как и древ­нееврейская цедака, представляет собой только справедли­вость, которая затем превращается в милостыню. Можно да­же датировать эпохой Мишны, победой «Бедных» в Иеру­салиме, момент рождения учения о милосердии и милостыне, обошедшего мир вместе с христианством и исламом. Имен­но в это время слово цедака меняет смысл, так как оно не обозначало милостыню в Библии.

Но вернемся к нашему основному предмету: дару и обя­занности возмещать дар.

Приведенные факты и комментарии имеют не только ло­кальный этнографический интерес. Сравнение может расши­рить и углубить эти данные.

Итак, основные элементы потлача обнаруживаются в Полинезии, даже если там нельзя найти институт в целом: во всяком случае, обмен в форме дара там является прави­лом. Но выделить эту правовую тему только в маорийской или сугубо полинезийской среде не даст ничего, кроме демон­страции эрудиции. Переменим тему. Мы можем показать, что, по крайней мере, обязанность отдаривать распростране­на гораздо шире. Мы отметим также распространение дру­гих обязанностей и докажем, что данная интерпретация при­менима ко многим другим группам обществ.

---

[1] Имущество жены, не вошедшее в состав приданного.

Публичные пространства Петербурга: есть ли будущее?

Открытым городским пространствам (именно такая формулировка используется чаще, чем «публичные пространства») посвящена глава 11 Постановления Правительства Санкт-Петербурга от 1 ноября 2005 года № 1681 «О Петербургской стратегии сохранения культурного наследия». В ней перемешаны представления о необходимости музеефицирования городских пространств и их социальном развитии: «Благоустройство открытых пространств, их насыщение музеефицированными археологическими объектами и малыми архитектурными формами улучшает качество жизни горожан в целом», а с другой стороны «они играют главную роль в обеспечении рекреационных и досуговых нужд городского сообщества, важны в социальном взаимодействии.

Открытые пространства выражают коллективную жизнь города, являются своего рода общественной гостиной Санкт-Петербурга. Они обладают коммерческой ценностью, помогают экономическому возрождению не только через создание рабочих мест, но и через повышение привлекательности города для деловых инвестиций и проживания». В этом документе также фиксируются негативные тенденции развития городского пространства – загрязнение, захват под парковки проч.

Между тем, процессы, наблюдаемые сегодня в Петербурге, идут в разрез с изложенными выше идеями. Те немногие пространства города, которые более или менее отвечают представлениям о публичном, переживают не лучшие времена: некоторые из них закрываются для публики, огораживаются и запираются, «приватизируются», теряют свой публичный статус. Примеров много: закрытие дворов в историческом центре города, в первую очередь на Васильевском Острове, где проходные дворы всегда были средоточием социальной жизни района. Поскольку стоимость жилья на Острове достаточно высока, многие дома практически полностью выкупаются обеспеченными горожанами, которые ставят решетки и ворота с кодовыми замками, что перекрывает традиционно сложившиеся «короткие пути» василеостровцев.

В Петербурге есть и традиционно сложившиеся общие пространства, и некоторые попытки их искусственного создания. Но их нужно развивать, или хотя бы не мешать их развитию, как это иногда происходит. Осознания важности публичного пространства, однако, в нашем городе пока нет. Интересно, что само понятие «городское публичное пространство» совершенно не присутствует ни в речах представителей администрации, ни в публичной дискуссии. Если задать это словосочетание в поисковой системе, результатом станет набор научных и околонаучных текстов, преимущественно политологических, в которых публичное пространство – это не конкретные городские территории, о которых идет речь в данной статье, а некое дискуссионное пространства СМИ и т.п. То есть функциональная, содержательная сторона конкретных городских открытых пространств ускользает.

Очевидно, что комфортность обитания в городе не входит в число первоочередных задач городской политики. В Петербурге, между тем, проблема публичного пространства заложена в саму особенность планировки города: постройка по «модернистскому» регулярному плану привела к тому, что естественное формирование публичных пространств серьезно затруднилось: в плане они не были предусмотрены, и исторических центр нуждается в связи с этим в специальном развитии в этом направлении. Плотная застройка, особенно в историческом центре, предполагает скорее сквозное движение, прохождение мимо, чем пребывание, возможность которого – одна из основных характеристик публичного места.

Как ни странно, попытки «проредить» застройку и разбивать на месте рушащихся домов скверы, которые могут выполнять функции публичного пространства, предпринимались в советское время (особенностью которого было, напротив, подавление публичной жизни). Делалось это, правда, из соображений повышения качества экологической среды и жизни в городе. Теперь, когда декларируются демократические ценности, тенденция обратная: существующие «пробелы» и скверы застраиваются, возводятся ограждения. Без участия городских властей, которые единственные обладают формальным правом менять функции пространств, здесь ничего изменить не удастся. Другая проблема Петербурга – практически полное отсутствие традиции публичного пространства, так что горожане и сами не всегда понимают ценность районных и общегородских скверов и площадей. Кстати, это дает о себе знать и в том, как воспринимаются «отклоняющиеся» стили поведения в публичном пространстве: отсутствие привычки к разнообразию субкультур, например, приводит к не всегда дружелюбному восприятию «Других» в городе. Кстати, и власти – районные и городские, и иногда сами горожане, относятся к стихийно возникающим публичным местам, например, в районе или в своем дворе, довольно негативно. Место, используемое людьми, может приобрести славу вечно замусоренного, «алкоголического» и не комфортного.

Проект обустройства пешеходных улиц, не получивший развития, был, пожалуй, единственной попыткой сделать что-то в этой области. На сегодняшний день бум обустройства открытых публичных пространств, таких как площади и пешеходные улицы, уже прошел, и по прошествии времени стало очевидно, что реализованные тогда проекты были в основном нужны «для галочки», то есть выполняли скорее декоративную функцию в городе, нуждающемся в более внимательном отношении к публичному пространству. Современное развитие появившихся в результате правительственной программы улиц и площадей показывает: наиболее удачные, «прижившиеся» объекты коммерциализируются, менее удачные – стоят полупустыми (Малая Садовая и Малая Конюшенная, соответственно). На основании исследования, проведенного на Малой Садовой улице 2004-05 гг. (период «расцвета»), а также анализа последующих метаморфоз этого места, я попытаюсь показать важность развития публичного городского пространства, основные тенденции его трансформаций на сегодняшний день. Такой анализ позволяет делать выводы о том, каким образом и ради чего должна планироваться городская среда, в том числе городские публичные пространства, которые не являются просто «украшением» или элементом городских декораций, но несут серьезную функциональную нагрузку, начиная от формирования облика города как в глазах туристов, так и горожан, и заканчивая предоставлением «наблюдательной» и обучающей площадки для жителей города, своего рода «арены» для изучения существующих образов жизни.

Город советской мечты на Нарвской заставем (текст экскурсии)

Сегодня нам предстоит прогулка по относительно небольшой территории вокруг площади Стачек и Кировской площади (протяженность маршрута - чуть меньше двух километров). Здесь компактно расположены несколько интереснейших памятников советского архитектурного авангарда, которые создают уникальный градостроительный объект - жилой район, спланированный и построенный специально для обеспечения полноценной, если не сказать идеальной, жизни трудящихся. Это один из четырех кварталов компактной конструктивистской застройки в Ленинграде (остальные находятся на Выборгской стороне, в западной части Васильевского Острова и в Невском районе).

Нарвская застава - а здесь когда-то находилась пограничная застава на въезде в город - известный рабочий район. Здесь находится знаменитый Кировский завод (до революции - Путиловский), для работников которого в послереволюционные десятилетия здесь и пытались обустроить идеальные условия. Район находится к югу от исторического центра города, и именно сюда, на юг, должен был переместиться городской административный и жилой центр, оставив историческому центру культурные и музейные функции. Эта идея была признана ошибочной в 1948 году. Однако, в южных районах до сих пор заметны следы этого нереализованного плана - административные и жилые здания, в том числе в конструктивистском стиле, на Московском проспекте, на проспекте Стачек.

На площади Стачек, где мы находимся, строительство началось во второй половине 20-х годов. После революции и гражданской войны в разоренной стране впервые стали проектировать и строить здания, призванные создать абсолютно новый город, новый уклад жизни и нового человека. Впервые именно в этом районе был применен принцип планирования целого комплекса зданий, предназначенных для обеспечения всех сфер жизни и потребностей трудящихся - жилье, питание, культурное просвещение, образование, управление, гигиена и здоровье. В планировке всего района и отдельных зданий сегодня читаются ценности и планы того времени - коллективизм, главенство трудящихся, рациональность.



Но обо всем по порядку. Сейчас мы находимся около здания ДК им. Горького, которое появилось здесь в 1925-27 гг. и было построено по проекту архитекторов А.И. Гегелло и Д.И.Кричевского. Кстати, по годам постройки можно также делать выводы о «приоритетности» разных сфер жизни с точки зрения ранних советских властей. Так, первые здания, появившиеся в 1925-27гг: ДК Горького (отвечал за просвещение, культурную жизнь и развитие трудящихся), жилмассив на Тракторной улице - первое жилищное строительство в новой России, школа, посвященная 10-летию Октября. Немного позже появляются профилакторий Кировского района (1928-30) и бани «Гигант» (1930 г.), здание фабрики-кухни и универмага (сегодня - Кировский универмаг) - 1930-31гг., здание Кировского райсовета - 1930-35 гг.



Здание дома культуры им. Горького (изначально Московско-Нарвский ДК) строилось буквально из «обломков старого мира»: поскольку строительных материалов не хватало, для возведения здания использовался старый кирпич от разрушенных во время гражданской войны построек, а также трамвайные рельсы. Также привлекался труд энтузиастов - каждые выходные к работе на стройке присоединялись рабочие Кировского завода. В здании предусмотрен не только большой зрительный зал, но также помещения для занятий в различных кружках и мастерских, дополнительной учебы. Сегодня, судя по афишам и объявлениям, в здании ДК по-прежнему эти помещения активно используются почти для таких же целей.

Однако, в конце 20-х годов помещений ДК для образовательных нужд стало не хватать, и рядом было решено возвести еще одно здание, специально для этих целей - и сейчас мы подходим к Дому Технической Учебы (ДТУ), вернее, к тому, что от него осталось сегодня. Это здание построено в 1930-32 гг по проекту тех же Гегелло и Кричевского, изначально предполагалось, что ДК и ДТУ будут соединяться коридором в единый комплекс. Сегодня от ДТУ осталась лишь часть - в 1990е годы здание было признаноаварийным и частично разобрано. Так же были заложены кирпичом оконные проемы («ленточное» остекление - типичная черта конструктивистских зданий). Эта судьба - перестройка и переделывание - довольно часто постигала конструктивистские здания, которые оказывались слишком неудобны или слишком нестандартны для повседневного использования. Например, известный случай со зданием, возведенным по проекту Ле Корбюзье в Москве на Мясницкой улице: огромное сложное здание частично держится на тонких колоннах, с помощью которых вместо первого этажа под тяжестью здания создается открытое пространство «плазы». Однако, люди, работавшие в здании, не доверяли тонким колоннами и постоянно испытывали дискомфорт - в результате «плазы» были огорожены забором, чтобы скрыть визуальную неустойчивость здания.



Судьба конструктивистских зданий довольно часто складывалась неудачно: это архитектурное направление довольно быстро - уже к началу 30-х годов - впало в немилость советского руководства. Многие здания, построенные изначально в этом стиле, серьезно перестраивались, приобретали новую облицовку, их внешний облик менялся в соответствии с новыми требованиями и тенденциями в архитектуре - более помпезными, имперскими. Частично это связано с изменившейся политической ситуацией в стране, а частично, как отмечают некоторые архитектурные критики - с нежизнеспособностью самой идеологии, лежащей в основе этого архитектурного направления. Сейчас мы пройдем на Тракторную улицу - первый советский жилмассив, на примере которого видны как преимущества, так и существенные недостатки стиля.

Жилмассив на Тракторной улице состоит из трех- и четырехэтажных домов, возведенных в 1925-27 гг по проекту архитекторов А.С. Никольского, Г.А. Симонова и А.И. Гегелло. В этом проекте реализован главный революционный идеал равенства - здания спроектированы таким образом, чтобы все жильцы квартала имели равный доступ к благам: свету, зелени. Этот район в принципе очень зеленый: одной из главных черт советского градостроения тех лет стало озеленение - разбивались сады, бульвары, значительно «зеленее» стал и исторический центр города. Обилие зелени - это отголосок идеи «города-сада», которая активно обсуждалась первыми советскими градостроителями.





Помимо упомянутых благ - света и зелени - на Тракторной улице с помощью разделения пространства на дворы и функциональные зоны достигается тот уютный облик, который мы сейчас наблюдаем. Жильцы этих домов, рабочие Кировского завода, должны были первыми испытать и другие блага «нового быта»: например, отсутствие необходимости самостоятельно готовить себе еду. Потребности в полноценном питании и воспроизводстве жизненных сил должна была обеспечивать фабрика-кухня, расположенная на площади Стачек, открывшаяся в 1930 году. Фабрика-кухня - это огромное, механизированное предприятие общественного питания, с цехами и столовыми залами. Фабрики-кухни получили распространение в Советской России в 20-30 годы.

Кроме того, что фабрики-кухни производили в промышленных масштабах сбалансированную еду для трудящихся, они должны были освободить из «кухонного рабства» советских женщин. Вот, например, знаменитая цитата из романа Ю. Олеши «Зависть»:

«Женщины! Мы сдуем с вас копоть, очистим ваши ноздри от дыма, уши - от галдежа, мы заставим картошку волшебно, в одно мгновенье, сбрасывать с себя шкуру; мы вернем вам часы, украденные у вас кухней, - половину жизни получите вы обратно. Ты, молодая жена, варишь для мужа суп. И лужице супа отдаешь ты половину своего дня! Мы превратим ваши лужицы в сверкающие моря, щи разольем океаном, кашу насыплем курганами, глетчером поползет кисель! Слушайте, хозяйки, ждите! Мы обещаем вам: кафельный пол будет залит солнцем, будут гореть медные чаны, лилейной чистоты будут тарелки, молоко будет тяжелое, как ртуть, и такое поплывет благоухание от супа, что станет завидно цветам на столах».

Также фабрики-кухни должны были способствовать коллективизму советских граждан. Все сферы жизни переходили в «коллективный режим» - и питание, и отдых (в ДК), и гигиена и здоровье (за это отвечали бани «Гигант» и профилакторий).

В разработке проекта Кировской фабрики-кухни и универмага участвовали А.К. Барутчев, И.А. Гильтер, И.А. Меерзон и Я.О. Рубанчик. Столовые залы были хорошо освещены благодаря огромным окнам, выходившим в зеленые скверы, а для летнего времени были предусмотрены так же открытые террасы на верхнем уровне здания - так что заботились не только о нужном количестве калорий в пище, но и том, чтобы трудящийся употреблял ее в приятной обстановке.

Поэтому в домах на Тракторной  улице приватные «удобства» предусмотрены не были. Как и в популярных в те годы домах-коммунах, строившихся и в Москве, и в Ленинграде (знаменитые дома-коммуны - дом Политкаторжан недалеко от Петропавловской крепости, дом на ул. Рубинштейна, где жила, например, Ольга Бергольц), в них отсутствовали приватные ванные и кухни. Это должно было воспитать коллективный дух, однако, привело к тому, что жильцы со временем стали ненавидеть эти экспериментальные дома - потребность в своем угле и приватности никуда не исчезала из голов советских граждан. «Мещанская» - или просто человеческая - природа возобладала над коллективистскими идеалами, и в коллективных домах люди в частном порядке пытались оборудовать собственные крошечные кухни.

Итак, мы видели здания, в которых должна была проходить коллективная жизнь рабочих - и в сфере культуры, жилья, питания, здоровья. А теперь перейдем к другой области - политической. Административным центром района стало здание Кировского райсовета, построенное в 1930-35 гг. по проекту известного архитектора Н. Троцкого (Троцкий также проектировал также огромный Дом Советов на Московском проспекте).

Мы обойдем здание Кировского райсовета кругом, чтобы увидеть не только его фасад с доминирующей в ландшафте башней с серпом и молотом, но и особенности функциональной планировки здания. Разные его части соединены галереями, круглые пристройки повторяют форму залов заседаний - здание спланировано так, чтобы работа чиновников была максимально комфортной, чтобы из одной части здания в другую можно было попасть самым быстрым и удобным путем. Кстати, пристроенный в 1938 году круглый зал заседаний в 1958 был перестроен под кинотеатр - но уже давно эта часть находится в состоянии ремонта.

Также на примере здания райсовета мы видим довольно типичные для конструктивистских зданий пути развития - частичная перестройка, новая облицовка и «украшения». Конструктивистские здания выглядят просто и аскетично, чем радикально отличаются от архитектурного мейнстрима более поздних сталинских лет. Когда конструктивизм попал в немилость (а это произошло уже в начале 30-х годов), некоторые построенные в этом стиле здания радикально поменяли внешний вид, были облицованы более дорогими материалами, украшены барельефами и другими архитектурными элементами. Здания, которые не были реконструированы, иногда приходили в полный упадок -  конструктивистские постройки не превращаются в благородные руины, а приобретают жалкий вид. Поэтому ни некоторые чиновники, ни особенно жители его ценности не понимают и видят только несимпатичную неудобную рухлядь, хотя в последние годы появилась настоящая «мода» на советский архитектурный авангард, и даже в этом районе видно, что здания недавно были отремонтированы - буквально год назад многие из них были в плачевном состоянии.

Например, следующий наш объект - школа имени 10-летия Октября, построенная по проекту А. Никольского. Эта школа имеет необычную планировку - сверху она напоминает очертаниями незаконченный серп и молот. В «дуге серпа» расположены классы, мастерские, соединенные длинными коридорами, в рукоятке «молота» - читальные залы, актовый зал, а в месте пересечения «молота» с «серпом» находится школьная обсерватория. Школа была передовой для своего времени не только в архитектурном плане. Методы обучения в ней также применялись экспериментальные, призванные развивать у учеников их таланты и активную жизненную позицию.

Итак, мы прошлись по советскому «городу-мечте», где все жители могли быть равными, имели право на развитие и труд, на образование и здравоохранение. Механистическое представление об этой «идеальной жизни» предполагало, что все потребности людей можно научно просчитать и заложить в планировку района, а основной единицей, на которую это планирование было рассчитано, был коллектив, а не индивид. По широким проспектам должны были ходить массы, а для человека пространства не предусматривалось. Эта идея, однако, не прижилась, а советский конструктивизм прекратил развитие уже в 30-е годы. Многие архитекторы были репрессированы, здания частично перестроены или отодвинуты на второй план, уступив место новой сталинской архитектуре. Причины угасания конструктивизма называют разные. Это и изменение государственной идеологии, ориентированной теперь на имперскую мощь, а не на футуристические эксперименты, и умозрительный характер самих идей конструктивизма: эстетика и внешний вид зданий не считались важными, также как и частные, «мещанские» потребности людей, которые в этих зданиях и районах жили и работали.

На этом наша экскурсия закончена, спасибо за внимание!

Отчет о социологической прогулке по Нарвской заставе 2008 года