Part-time MSc in Sustainable Urban Development at the University of Oxford

Part-time MSc in Sustainable Urban Development at the University of Oxford - recruiting now for entry in October, 2011

This two-year master's programme is offered by Oxford's Continuing Professional Development Centre in association with The Prince's Foundation for the Built Environment<http://www.princes-foundation.org/>.  Both intellectually rigorous and strongly grounded in professional practice, it is aimed at professionals worldwide who are working across the sustainable urban development sector.  Through meaningful and state-of-the-art learning, it provides opportunities for employers to develop their workforce and for individuals to enhance their career prospects.

With an interdisciplinary focus, the programme is taught by leading researchers and practitioners from Oxford and other major academic and professional institutions.

The flexible, modular structure of the programme has been designed to suit busy professionals.  During two years, students attend eight intensive one-week teaching sessions in Oxford and London comprising lectures, seminars, practice-based workshops and one-to-one tutorials; together these are aimed at developing and sharing concerns for social, economic and environmental aspects of sustainable living.

Assessment is through assignments and a dissertation (which can be on a work-based project), and students are supported throughout via a web-based portal, providing access to a rich bank of e-learning materials and class discussion forums.

To find out more about this unique master's programme, please visit our website: http://www.conted.ox.ac.uk/courses/L700-3 or email: msud@conted.ox.ac.uk<mailto:msud@conted.ox.ac.uk>.

Dr Matthew Hardy RAIA FRSA RIBA
Senior Lecturer in Architecture & Urbanism
The Prince's Foundation for the Built Environment
http://www.princes-foundation.org

План курса "Социология города" на январь-март 2010

План может изменяться и дополняться по мере прохождения курса!

По вторникам, с 9-30

12 января

Вводное занятие.

19 января

Теории городской социологии-1

Wirth L. Urbanism, as a Way of Life // American Journal of Sociology. 1938. Vol. 44. P. 1-24. (в переводе В. Вагина)

Герберт Ганс. Урбанизм и субурбанизм как образ жизни (в переводе В. Вагина)

26 января

*занятия нет*

2 февраля

Теории городской социологии-2

Роберт Парк. Город как социальная лаборатория

Logan J., Molotch H. The City as a Growth Machine// Urban Fortunes: the Political Economy of Place. Berkley and Los Angeles: University of California Press. 1987 (в переводе В. Вагина)

9 февраля

Неравенство в городском пространстве.

Susan Bickford. Constructing Inequality: City Spaces and the Architecture of Citizenship constructing inequality city space.pdf

Герасимова Е., Чуйкина С. Символические границы и «потребление» городского пространства (Ленинград, 1930-е годы)



16 февраля

Образ города. Идентичность. Привязанность к месту.


Дебаты. Строительство ОДЦ "Охта" в С.-Петербурге: точка зрения городской социологии. За и против. Каждый участник должен подготовить обзор существующей дискуссии, аргументов "за" и "против", сформулировать и аргументировать свою позицию.

23 февраля

*занятия нет*

2 марта

Практическое занятие: ментальные карты (2-3 шт. нужно принести на занятие).

Городское публичное пространство. Креативные индустрии.

Чтение:

Джейн Джейкобс. Назначение тротуаров: безопасность// Логос (2008) №3,

Ричард Флорида. “Креативный класс”.  Глава 15. От социального капитала — к креативному капиталу

Абдрехимова А. Петербургские ди-джей бары как объект социологического анализа.

9 марта

Глобальный город. Устойчивое развитие.

Саския Сассен. Глобальные города: постиндустриальные производственные площадки// Прогнозис,4, 2005.

Найт Ричард В. Устойчивое развитие - устойчивые города

16 марта

Для тех, кто не писал 16 февраля, будет контрольная работа.

Презентации проектов "Социологическая характеристика района"

NB! ДЕДЛАЙН отправки групповых работ по районам - 14 марта, до полуночи.

Лекция. Публичное пространство в социологии города

Публичное пространство в социологии города. Проблемы публичного пространства в Петербурге

Фильм Уильяма Уайта здесь

Изучение публичного пространства города, открытых и общедоступных территорий, стало неотъемлемой частью городской социологии практически с самого ее появления. Именно эти места «встреч незнакомцев» поставляют драгоценную информацию для исследователей о сути социальных отношений, имеющих место в конкретной городской ситуации: здесь актуальны и вопросы восприятия «Других» в городском пространстве, и властные отношения, и социализирующие эффекты. Однако, сегодня во многих городах остро стоит вопрос сохранения такого рода пространств – тенденция приватизации городских территорий, «закупоривания» и индивидуализации городского образа жизни приводят к постепенному сокращению числа таких функциональных площадок. На примере конкретной ситуации, сложившейся в Петербурге, попытаемся рассмотреть эти вопросы.

К юбилею Петербурга в 2003 году было приурочено множество градостроительных инициатив и масштабных проектов реконструкций, которые серьезно изменили облик города. Многие из этих проектов так и остались «одноразовым» явлением, интерес к которому у городских властей пропал. В разряд таких проектов без продолжения, к сожалению, попала правительственная адресная программа благоустройства пешеходных улиц, принятая в 2001 году и рассчитанная на 3 года. За это время предполагалось обустроить в городе около 50 пешеходных зон. Этой краткосрочной программой все и ограничилось: логичного и систематического развития открытого публичного пространства в городе так и не случилось.

Между тем, открытое (публичное) пространство, по мнению многих исследователей (среди них «классики» У. Уайт, Д. Джейкобс и Р. Сеннетт), является важнейшей составляющей городской жизни. Под публичным пространством города я понимаю прежде всего открытые, общедоступные пространства, приспособленные для пребывания людей, для «коммуникации незнакомцев» (Л.Лофланд), анонимных встреч горожан – улицы, площади, парки. Как пишет американская исследовательница публичных пространств Лин Лофланд, «городская жизнь стала возможной благодаря упорядочиванию городского населения по внешнему виду и расположению в пространстве таким образом, что люди в городе могут узнать об окружающих многое, просто глядя друг на друга» (Lofland 1973: 22). И происходить все это может в первую очередь в общедоступных публичных местах города.

На первый взгляд, основной функцией площадей и улиц в городе является «логистическая»: они связывают городское пространство в единое целое, по ним ходят и ездят потоки людей. Однако не менее важны пространства «для пребывания», в которых наиболее полно реализуются социальные функции открытого публичного пространства. Довольно часто эти функции игнорируются, что приводит, например, к тому чисто декоративному обустройству (благоустройству) пешеходных улиц, которое имеет место в Петербурге. Но для дальновидного планирования городского пространства необходимо учитывать и социальный эффект открытых пространств.

Функции городских публичных пространств

Одной из черт городского образа жизни является его анонимность. Горожане в подавляющем большинстве друг с другом не знакомы, мало кто общается даже со своими соседями по лестничной клетке, не говоря уже о незнакомцах, встреченных, например, в парках. Мир города – анонимный, ему свойственны высокие риски и страхи (Wirth 1938): горожане боятся – криминала, «Других», незнакомого, неожиданного, чего в условиях динамичного города с разнообразным населением много (страхи возрастают еще и тогда, когда отсутствует достоверная информация – например, о том, какие группы населяют город; тогда ее место занимают запугивающие слухи).

В условиях такой разобщенности и отсутствия постоянных каналов информации о других жителях города информационным и коммуникативным пространством становятся именно открытые городские пространства, где все встречаются со всеми, они позволяют людям, словами Джейн Джейкобс, «найти общий язык тротуара» (Jacobs 1992). То есть фактически эти пространства выполняют роль обучающей, наблюдательной площадки, на которой люди видят и изучают друг друга, набираются опыта о том, какие есть социальные группы, образцы поведения и т.п. Особенно это принципиально для молодых людей, для которых публичные пространства – одна их площадок социализации (Wuestenrot Stiftung 2003).

Идеализированное представление о публичном пространстве предполагает, что именно в нем берут начало процессы интеграции разрозненных, анонимных горожан в одно городское – или районное, что более конкретно – сообщество (о сообществах см. Park, 1968). В формировании городской идентичности принимают участие не только общепризнанные и узнаваемые символы (о символах города см. Lynch, 1960), как, например, перспектива Невского проспекта и Дворцовая площадь для Петербурга (а именно такое понимание встречается в официальных документах Петербурга). Абстрактная любовь к объекту городской среды и «воздушной линии горизонта» должна подкрепляться объединяющей и интегрирующей силой конкретных практик. Толерантность будет там и тогда, когда разные группы смогут на равных приходить в одни и те же места, наблюдать друг за другом и заниматься одними и теми же делами.

Осознание социального значения открытых городских пространств, необходимость развития и поддержки их «открытости» и привлекательности во многих странах привело к тому, что их планирование выделилось в отдельное направление исследований и практической работы. В некоторых городах Европы и Северной Америки существуют специальные комитеты по развитию публичного пространства. В Лондоне в рамках правительственного проекта «Дизайн для Лондона» работает программа «100 публичных мест» (The 100 Public Spaces Programme). Причем эта работа ведется из прагматических соображений, не «для галочки» и не для красоты, а для снижения рисков и депрессивных эффектов городской среды, от которых страдают городские статистические показатели. В российском же официальном дискурсе пока не утвердилось даже само понятие – «публичное пространство», указывающее на принципиальность социального взаимодействия. Чаще используется «открытое пространство», которое воспринимается скорее как некий визуальный образ, не наполненный функциональным содержанием.

Между тем, сложности с созданием и поддержанием функциональных публичных пространств также есть везде. Общей для всех стран тенденцией является приватизация и коммерциализация этих пространств (Sennett, Whyte, Zukin). Практически повсюду возникают конфликты по поводу использования парков, пешеходных улиц и площадей, в ходе которых, например, высказываются жалобы «местных жителей» на то, что центральные площади города оккупируются туристами, или бездомными. И те, и другие представляют закономерный элемент публичного пространства – «Другого», который, по выражению Розалин Дойче, напротив, является позитивной фигурой, наблюдение которой должно добавить всем остальным осознания собственной самости и единства. Дойче также приводит в пример споры вокруг парка Джексон в Нью-Йорке, когда жителями выдвигались требования обезопасить их нашествия бродяг и «сохранить их уютную публичность» (Deutsche 2002: 402). На таких конфликтных примерах видно, как работает постепенный переход к приватизации: люди начинают требовать ограниченной публичности, приспособленной только «для своих», что противоречит самой идее публичности. Другой элемент процесса – коммерциализация, превращение открытых пространств в пространства потребления, в которых доминируют потребительские практики. Соответственно, логичным в таких местах является присутствие скорее тех, кто готов и может практиковать предлагаемый тип потребления.

В итоге по-настоящему открытое и публичное пространство подменяется «полупубличными» местами. Эта «полупубличность», публичность для отдельных групп, не новость, естественно, она была всегда. Театры, футбольные стадионы – это тоже публичные места, куда доступ открыт только части публики, по интересам. На сегодняшний день процесс приобретает еще более широкий размах: функции открытых городских пространств частично перенимают торговые пространства, торговые центры, куда доступ также ограничен по принципу дохода и типа потребления. К тому же, эти пространства в основе имеют коммерческую функцию и владельцев и администрацию, которые осуществляют формальный контроль над этим пространством.

Продолжая тему функциональности и необходимости публичных городских пространств, отмечу, что их развитие и поддержка находятся в сфере прямых интересов города и его «менеджеров», поскольку в конечном итоге наличие таких пространств даже делает свой вклад в общее благополучие и порядок. Об этом пишет Д. Джейкобс в своей известной книге «Жизнь и смерть больших американских городов», которая в середине прошлого века задала основы новой «парадигмы» отношения к городскому пространству. Она привлекла внимание исследователей и планировщиков к тому, что город – это не только и не столько продукт архитекторов и профессионалов (властей города, полиции и т.п.). По ее мнению, последнее слово всегда остается за жителями города – именно они обживают пространства и здания, и также они вполне могут справляться с контролем городского пространства, если им его предоставить.

Ключевые характеристики публичного места, способного выполнять обозначенные выше функции – это безопасность, разнообразие и возможность для деятельности. Безопасность при этом обеспечивается самими людьми (не имеются в виду милиция и т.п.). Люди присматривают друг за другом, за детьми, таким образом начинает работать социальный контроль публичного пространства, отсутствие которого часто и повышает риски городской жизни. В таких условиях снижаются некоторые негативные эффекты городской анонимности. Так, Джейкобс приводит пример: люди на улице друг друга не знают, но внимательно смотрят вокруг. В случае, если кто-то начинает вести себя неприемлемо с точки зрения окружающих, нарушает какие-то (не)писанные правила, на него сразу обратят внимание и соответствующим образом отреагируют на поведение. Так, по наблюдениями Джейкобс, когда взрослый мужчина начинает приставать к маленькой девочке, это сразу замечают и начинают возмущаться владельцы близлежащих лавочек и сидящие на скамейках пожилые люди, которые при этом не знают ни мужчину, ни девочку, ни друг друга.

Публичные пространства Петербурга: есть ли будущее?

Открытым городским пространствам (именно такая формулировка используется чаще, чем «публичные пространства») посвящена глава 11 Постановления Правительства Санкт-Петербурга от 1 ноября 2005 года № 1681 «О Петербургской стратегии сохранения культурного наследия». В ней перемешаны представления о необходимости музеефицирования городских пространств и их социальном развитии: «Благоустройство открытых пространств, их насыщение музеефицированными археологическими объектами и малыми архитектурными формами улучшает качество жизни горожан в целом», а с другой стороны «они играют главную роль в обеспечении рекреационных и досуговых нужд городского сообщества, важны в социальном взаимодействии. Открытые пространства выражают коллективную жизнь города, являются своего рода общественной гостиной Санкт-Петербурга. Они обладают коммерческой ценностью, помогают экономическому возрождению не только через создание рабочих мест, но и через повышение привлекательности города для деловых инвестиций и проживания». В этом документе также фиксируются негативные тенденции развития городского пространства – загрязнение, захват под парковки проч.

Между тем, процессы, наблюдаемые сегодня в Петербурге, идут в разрез с изложенными выше идеями. Те немногие пространства города, которые более или менее отвечают представлениям о публичном, переживают не лучшие времена: некоторые из них закрываются для публики, огораживаются и запираются, «приватизируются», теряют свой публичный статус. Примеров много: закрытие дворов в историческом центре города, в первую очередь на Васильевском Острове, где проходные дворы всегда были средоточием социальной жизни района. Поскольку стоимость жилья на Острове достаточно высока, многие дома практически полностью выкупаются обеспеченными горожанами, которые ставят решетки и ворота с кодовыми замками, что перекрывает традиционно сложившиеся «короткие пути» василеостровцев.

Дворы, однако - это отдельная и специфическая история, поскольку соотношение публичное-приватное пространство в данном случае не может быть установлено однозначно (Пиир 2006, Закирова 2006). Более очевидный пример – это огораживание традиционного «тусовочного» места перед Казанским собором на Невском проспекте. Удобная площадка с фонтаном, зеленой травой и скамеечками по непонятным причинам оказалась огорожена двумя заборчиками разной высоты, которые мешают использованию места людьми. Другой пример – тщательно благоустраиваемые и тут же запирающиеся на ключ скверики «районного значения», как, например, маленький сквер на углу Ждановской набережной и Гимназического переулка на Петрограской стороне. В том же русле лежат процессы, которые можно наблюдать на Малой Садовой улице, на анализе которой и основан данный текст.

В городе Петербурге есть и традиционно сложившиеся общие пространства, и некоторые попытки их искусственного создания. Но их нужно развивать, или хотя бы не мешать их развитию, как это иногда происходит.

Осознания важности публичного пространства, однако, в нашем городе пока нет. Интересно, что само понятие «городское публичное пространство» совершенно не присутствует ни в речах представителей администрации, ни в публичной дискуссии. Если задать это словосочетание в поисковой системе, результатом станет набор научных и околонаучных текстов, преимущественно политологических, в которых публичное пространство – это не конкретные городские территории, о которых идет речь в данной статье, а некое дискуссионное пространства СМИ и т.п. То есть функциональная, содержательная сторона конкретных городских открытых пространств ускользает. Очевидно, что комфортность обитания в городе не входит в число первоочередных задач городской политики.

В Петербурге, между тем, проблема публичного пространства заложена в саму особенность планировки города: постройка по «модернистскому» регулярному плану привела к тому, что естественное формирование публичных пространств серьезно затруднилось: в плане они не были предусмотрены, и исторических центр нуждается в связи с этим в специальном развитии в этом направлении. Плотная застройка, особенно в историческом центре, предполагает скорее сквозное движение, прохождение мимо, чем пребывание, возможность которого – одна из основных характеристик публичного места. Как ни странно, попытки «проредить» застройку и разбивать на месте рушащихся домов скверы, которые могут выполнять функции публичного пространства, предпринимались в советское время (особенностью которого было, напротив, подавление публичной жизни). Делалось это, правда, из соображений повышения качества экологической среды и жизни в городе. Теперь, когда декларируются демократические ценности, тенденция обратная: существующие «пробелы» и скверы застраиваются, возводятся ограждения.

Без участия городских властей, которые единственные обладают формальным правом менять функции пространств, здесь ничего изменить не удастся. Другая проблема Петербурга – практически полное отсутствие традиции публичного пространства, так что горожане и сами не всегда понимают ценность районных и общегородских скверов и площадей. Кстати, это дает о себе знать и в том, как воспринимаются «отклоняющиеся» стили поведения в публичном пространстве: отсутствие привычки к разнообразию субкультур, например, приводит к не всегда дружелюбному восприятию «Других» в городе. Кстати, и власти – районные и городские, и иногда сами горожане, относятся к стихийно возникающим публичным местам, например, в районе или в своем дворе, довольно негативно. Место, используемое людьми, может приобрести славу вечно замусоренного, «алкоголического» и не комфортного.

Проект обустройства пешеходных улиц, не получивший развития, был, пожалуй, единственной попыткой сделать что-то в этой области. На сегодняшний день бум обустройства открытых публичных пространств, таких как площади и пешеходные улицы, уже прошел, и по прошествии времени стало очевидно, что реализованные тогда проекты были в основном нужны «для галочки», то есть выполняли скорее декоративную функцию в городе, нуждающемся в более внимательном отношении к публичному пространству.

Современное развитие появившихся в результате правительственной программы улиц и площадей показывает: наиболее удачные, «прижившиеся» объекты коммерциализируются, менее удачные – стоят полупустыми (Малая Садовая и Малая Конюшенная, соответственно). На основании исследования, проведенного на Малой Садовой улице 2004-05 гг. (период «расцвета»), а также анализа последующих метаморфоз этого места, я попытаюсь показать важность развития публичного городского пространства, основные тенденции его трансформаций на сегодняшний день. Такой анализ позволяет делать выводы о том, каким образом и ради чего должна планироваться городская среда, в том числе городские публичные пространства, которые не являются просто «украшением» или элементом городских декораций, но несут серьезную функциональную нагрузку, начиная от формирования облика города как в глазах туристов, так и горожан, и заканчивая предоставлением «наблюдательной» и обучающей площадки для жителей города, своего рода «арены» для изучения существующих образов жизни.

Малая Садовая улица

Малая Садовая улица находится в самом центре Петербурга, недалеко от Гостиного двора. Это – самая короткая улица города, соединяющая Невский проспект с Итальянской улицей и Манежной площадью. История этой улицы довольно насыщенная – так, в советское время она была одним из центров неформальной культуры, и дала название целому явлению в литературе – «поэты Малой Садовой». В «новой» России, однако, она вновь актуализировалась уже в конце 90-х годов ХХ века, когда к 300-летнему юбилею города была благоустроена и превращена в пешеходную. Официально это произошло 8 октября 1999 года. Авторами архитектурного проекта Малой Садовой являются А.В.Домрачева и О.А.Харченко; Городской штаб по благоустройству назвал улицу лучшей в Петербурге по комплексному благоустройству. В осуществлении проекта участвовало огромное количество фирм, потребовалось много материальных средств – но, как утверждается, проект не только окупился, но и принес городу доход, поскольку были скуплены все подвалы в зоне реконструкции, а доход местных магазинов возрос в 10 раз.

Несмотря на то, что реакция горожан на реконструкцию не была однозначной (были негативные отклики, авторы которых считали, что улица «не вписывается» в архитектурный стиль города), как публичное место она все же состоялась. Благодаря установленным скамейкам, обилию «интересных» элементов искусственной среды и дружелюбной социальной атмосфере улица всегда полна людьми, принадлежащими к разным социальным, возрастным, субкультурным группам, которые чувствуют себя там вполне комфортно.

Итак, почему Малую Садовую можно считать успешным публичным местом? Потому что там была публика: наблюдающая, чувствующая себя в безопасности; мамы отпускали там своих детей поиграть, были поводы и стимулы для коммуникации незнакомцев. Оформление среды, пусть и не полностью соответствующее представлениям об «изысканности», способствовало созданию комфортной и интересной среды. В этом, в первую очередь, и состоит задача городских властей – оформлять среду с учетом потребностей горожан. На Малой Садовой были сделаны простейшие вещи – закрыт проезд для машин и установлены скамейки (на условно пешеходной Малой Конюшенной улице ни то, ни другое не соблюдается, во многом поэтому эта улица – провальный проект). «Интересная» среда нужна для того, чтобы людям было, чем заняться: там установлены скульптуры, фонтан, прочие элементы, которые можно разглядывать и что-то с ними делать: бросать монетки, фотографироваться на фоне и т.п. В «период расцвета» на Малой Садовой возник специфический вид бизнеса: школьники за деньги рассказывали туристам и всем интересующимся истории про скульптурки на улице, наполовину придуманные, наполовину найденные в Интернете (интересный «социализирующий эффект» публичного пространства).

Л. Лофланд предложила основные характеристики, которые нужно поддерживать для успешного функционирования публичного места (удобство и приятный имидж, разнообразие использования пространства и занятий, социальность, удовольствие от интеракции, публичное одиночество и наблюдение за людьми, «карнавальность» - возможность игры, фестиваля, избавления от своей истинной идентичности, приобретение новых масок (Lofland 1998: 97)). В целом, на Малой Садовой наблюдался почти весь спектр действий, свойственных публичному месту. Это: интеракция с незнакомцами (сюда входят и разглядывание других людей, демонстративное поведение – громкий смех, появление в специфической одежде, любой вербальный контакт, просьбы сфотографировать, помощь в чем-либо и т.д), игровая активность («игры» - знак того, что люди расценивают улицу как пространство для расслабления и досуга), публичное одиночество, общение в группах «своих» и др.

Говорить о создании таким образом настоящего сообщества горожан нельзя. Это, конечно, не деревенское гемайншафт, в котором личное знакомство и социальный контроль поддерживают порядок. Но возникает другой тип связи, более привычный для городского анонимного пространства, где контакты между людьми – беглые и прежде всего визуальные (Wirth 1938). Здесь можно вполне говорить о социализирующей роли пространства, в котором горожане, в первую очередь, молодежь, наблюдают друг за другом, показывают себя, разыгрывают небольшие «уличные спектакли», что очень важно для процессов самоидентификации – и личной, и групповой.

Сегодня ситуация на Малой Садовой, как и во многих других городских пространствах меняется в сторону коммерциализации и постепенной приватизации пространства. Люди по-прежнему появляются там в большом количестве, однако радикально изменился характер заведений, расположенных на улице: вместо «демократичного» универсама с удобными для сидения подоконниками появились дорогие кафе, один из «достопримечательных» дворов, в котором находилась популярная в народе скульптура Доброй собаки, был закрыт по настоянию жильцов и т.п. На других улицах и площадях (Малая Конюшенная, площадь Искусств, например) также существует проблема «захвата» пространств и создания неблагоприятной для пребывания атмосферы – либо из-за движения автомобильного движения и парковок, либо из-за повышенного внимания к пространству охраны близлежащих «элитных» домов и заведений. Проблема плотности исторической застройки, которая, к тому же, уплотняется еще больше вместо того, чтобы «прореживаться», также мешает горожанам спонтанно создавать коммуникативные площадки.

Очевидно, что публичные пространства в Петербурге могут возникать и успешно функционировать только при условии участия многих сторон - и городской администрации, которой нужно понять, что благоустройство не должно ограничиваться только декоративным наведением порядка, и бизнеса, который должен и может быть социально ответственным, и самих горожан, активно участвующих в формировании городского ландшафта.

Библиография

Castells M. Towards a political urban sociology// Harloe M. (ed.) Captive Cities. London, John Wiley, 1977. Pp. 61-78.

Certeau M., de. The Practice of Everyday Life. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1984.

Dear M., Scott A. J. Towards a framework for analysis// Urbanization and urban planning. Methuen: NY, 1981.

Harvey D. The Condition of Postmodernity. An Enquiry into the origins of Cultural Change. Cambridge, MA, Oxford, UK: Blackwell. 1990.

Hirschauer S. und Amann K. Die Befremdung der eigenen Kultur. Ein Programm// Die Befremdung der eigenen Kultur. Zur ethnographischen Herausforderung soziologischer Empirie. Frankfurt a.M.: Suhrkamp, 1997. S.7-53.

Jacobs J. The City Unbound: Qualitative Approaches to the City// Urban Studies, Vol.30, Nos.4/5, 1993. P. 827-848.

Jacobs J. The Life and Dead of Great American Cities. Atlanta, Vintage Books, 1992.

Knoblauch H. Fokussierte Ethnographie// Sozialer Sinn. 2001. №1. S.123-141.

Lofland L. A World of Strangers. 1973. P.22

Lofland L.H. The Public Realm. New York: Aldine De Gruyter, 1998.

Logan J., Molotch H. The City as a Growth Machine// Urban Fortunes: the Political Economy of Place. Berkley and Los Angeles: University of California Press. 1987.

Low S. The Anthropology of Cities: Imagining and Theorizing the City// Annual Review of Anthropology, 1996, 25. Pp. 383-409.

Lynch K. The Image of the City. MIT Press, Harvard University Press, Cambridge, Massachusetts. 1960

Park R.E. The Human Communities. Collier-Macmillan, Toronto, 1968

Rosalyn Deutsche. Evictions: Art and Spatial Politics// The Blackwell City Reader. Ed. By G.Bridge. Blackwell, 2002. 401-410.

Saunders P. Social Theory and Urban Question. NY: Routledge, 1992.

Sennett R. Fleisch und Stein. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1997.

Sennett R. Verfall und Ende des oeffentlichen Lebens. Die Tyrannei der Intimitaet. Frankfurt am Main: Fischer, 2002.

Simmel G. Soziologie des Raumes // Georg Simmel Gesamtausgabe. Bd. 7. Hrsgg. v. Rüdiger Kramme, 1995.

The Cultural Meaning of Urban Space. Rotenberg R., McDonogh G. (Eds.). Bergin & Garvery. Westport, Connecticut. 1993.

Whyte W.H. City. Rediscovering the Center. New York: Doubleday, 1988.

Wirth L. Urbanism, as a Way of Life // American Journal of Sociology. 1938. Vol. 44. P. 1-24.

Wüstenrot Stiftung (Hrsg.). Jugendliche in öffentlichen Räumen der Stadt. Opladen: Leske+Budrich, 2003.

Zukin S. The Cultures of Cities. Cambridge, Massachusetts, Oxford: Blackwell. 1995.

Zukin Sh. A Decade of the New Urban Sociology// Theory and Society, Vol. 9, No. 4, Jul., 1980. Pp. 575-601.

Zukin Sh. Loft Living. Rutgers University Press, 1989.

Амин Э., Трифт Н. Внятность повседневного города// Логос. 2002. №3-4 (34). Сс. 209-234.

Закирова М. Мобилизация жильцов как стратегия борьбы за социальное пространство двора: Диссертация на соискание степени магистра социологии, Европейский университет в С.-Петербурге. 2006.

Зиммель Г. Большие города и духовная жизнь// Логос, 2002, №3-4. Cc. 23-35.

Кларк Д.Б. Потребление и город, современность и постсовременность// Логос. 2002. № 3-4 (34). Сс.35-65.

Парк Р. Город как социальная лаборатория// Социологическое обозрение. Том 2, №3, 2002.

Пиир А. Для чего нужен двор? (Возрастные сообщества ленинградских дворов)// Антропологический форум , 2006. № 5.

Филиппов А. Социология пространства: общий замысел и классическая разработка проблемы// Логос, 2002, №2. Сc. 113-151.

Лекция: Сегрегация, неравенство, джентрификация

Конспект лекции

Неравенство в пространстве города. Жилье. Сегрегация. Джентрификация

В любом обществе существует проблема социального неравенства и неравное распределение пространств. Вопрос – какова связь между социальным и пространственным неравенством? Социальные структуры отображаются в пространственных. Такая постановка вопроса делает проблему сегрегации центральной в городской социологии. Следующий вопрос: каким образом неравное распределение пространства влияет на поведение представителей социальных групп?

Неравное распределение пространства между разными группами населения было уже и в средневековых, и восточных городах. Это происходило в обоих видах городов по профессиональному принципу (ремесленники одного «вида» селились вместе, цеховые районы), в средневековом городе было также разделение по социально-экономическим характеристикам. Очевидная дистанция держалась также по отношению к социально презираемым группам населения – больным, асоциальным.

Работа Энгельса «Положение рабочего класса в Англии» и исследование Ч. Бута в Лондоне – это ранние работы, фиксирующие проблему сегрегации. Однако собственно исследования сегрегации начались позже, в ходе исследований социальных проблем этнических меньшинств и сильной миграции черного населения с Юга на Север США на рубеже 19-20 веков. В европейских городах такой анализ не развивался довольно долго.

Термин сегрегация употребляется в разных смыслах, причем не только применительно к пространственному анализу. Общее определение, которое дает немецкий социолог Юрген Фридрихс: Сегрегация – это диспропорциональное распределение элементов в частях единого целого (Friedrichs 1977).

О сегрегации можно говорить тогда, когда есть различение целого и частей (город-районы, здание-квартиры, день-часы). Элементами, которые неравно распределены, могут быть социальные слои, профессиональные или возрастные группы, возможности и т.п. Разделение элементов может быть описано с помощью временной или пространственной дистанции (удаление двух элементов друг от друга во времени или пространстве). То есть, не все удаленные друг от друга объекты можно назвать сегрегированными: они дистанцированы.

Жилищные классы

Исследования сегрегации в рамках Чикагской школы — об этом мы говорили на предыдущих лекциях (экологический подход).

После войны исследования сегрегации активно проводились в Европе, в первую очередь английскими нео-веберианцами. Веберианство: упор на рациональное действие акторов, политическую систему, статусные и экономические различия.
Зиммель и последователи придавали большое значение размеру города — из этого выводились психологические следствия. Вебер же заговорил об особенностях политической (относительная автономия) и экономической (свободный рынок) системы города.

После войны эти его находки приобрели новое звучание в работах Джона Рекса и Роберта Мура (Rex, Moore), которые прославились благодаря опубликованной в 1967 году книге «Race, Community, and Conflict», в котороый изложили результаты своего исследования в районе Спарбрук Бирмингема. Они выяснили, что в городе существует три различных группы по принципу отношения к собственности, и эти группы сегрегированы друг от друга, плюс у них воспитывается определенный, отличный от других, стиль жизни сообщества. Например:

1.Высший средний класс. Имеют в собственности большие дома, расположенные рядом с культурным и деловым центром, но далеко от фабрик и неприятный городских явлений.
2.Рабочий класс. Снимают маленькие коттеджи с террасами, при этом у них сильная коллективная идентичность и взаимовыручка.
3.Низший средний класс, снимают дома, но стремятся к стилю жизни буржуазии-домовладельцев.

Жилищный класс. Рекс и Мур ввели этот термин в городскую социологию. Для описания шести жилищных классов в Бирмингеме — по типам жилья и различиям в правах собственности на жилье. Представители Чикагской школы в 1930-е годы обратили внимание на то, что «концентрические круги» сегрегируют население в особые социально-жилищные группы. Так что Рекс и Мур — это скрещение Вебера и Берджесса.

В принципе, пригородное жилье является предметом мечтаний всех, но распределяется оно неравно. Поэтому для Рекса и Мура становится важным механизм того, как распределяется этот ограниченный ресурс между разными группами населения, и как это сказывается на их жизненных шансах. Они также делают вывод, что способ распределения таит в себе по крайней мере потенциальный базис для конфликта между группами, стремящимися к обладанию ресурсом.
В этом их значение: они ориентировали городскую социологию на изучение процессов.
Они выяснили, что существуют два критерия, по которым распределяется ресурс.
размер и стабильность дохода. На основе этих показателей принимается решение о выдаче кредита на жилье и т.п.
Потребность в жилье и срок проживания. На основе этих критериев принимается решения местных властей о том, кто подлежит переселению в холрошее муниципальное жилье
В Бирмингеме таким рубежом был 5-летний срок проживания в городе: поэтому ни в одну из программ расселения трущоб, которые проводились местными властями, не попадали недавние иммигранты из Индии и Южной Америки, которые вынуждены были селиться в низкокачественных домах в центре города. Поэтому из трущоб переезжали белые семьи преимущественно, в то время как черных обходили вниманием.

Рекс и Мур делают вывод о том, что таким образом сегрегированным оказывалось мигрантское меньшинство. Белый средний класс мог купить жилье самостоятельно, белый рабочий класс переселяли по программе, а депривированная группа по большей части состояла из темнокожих мигрантов, которые не могли покинуть центр.

При этом желание таковое у них было — все стремятся к хорошему жилью — поэтому первые поколения поселенцев, получившее такое плохое жилье, начали копить на покупку лучшего. Делать они это стали, сдавая комнаты в аренду — причем съемщики были тоже иммигранты, спрос был большой, это привело к тесноте и все большей концентрации иммигрантов в центре. Остававшиеся белые все больше стремились поэтому сбежать из района, концентрация росла еще больше. Гетто формируется.

Рекс и Мур интерпретируют ситуацию как классовый конфликт.

Другой нео-веберианец Рэй Пал (Pahl), рассматривает город как источник нового городского неравенства. Жизненные шансы индивидов зависят от их доступа к средствам получения дохода.
Государство выбирает те места, где будет расоплагаться некое общественное благо, определяя таким образом тех, кто будет в более привилегированном положени. В своей книге “Whose City?” он пишет, что таким образо государство распределяет жизненные шансы.

Пал также считал, что социологи занимаются именно систематическими ограничениями, которые накладываются на жизненные шансы людей в горосдкой среде. И для Пала, и для Рекса с Муром, городе — это локальная система распределения ограниченных ресурсов, которую нужно изучать.

Исследования жилищных классов стали довольно популярны, проводились в России. Например, исследование жилищных классов Сыктывкара: Кротов П.П., Буравой М., Лыткина Т.С. Жилищная стратификация города: эволюция советской модели. 2003.
Показали, что постсоветский Сыктывкар сохраняет жилищную стратификацию, сложившуюся в советский период. Новый жилищный класс и резкая социально-имущественная поляризация не создали пространственной сегрегации в размещении жилищных классов и не сказаличь на распределении классов по типам жилья. Система — относительно эгалитарная сохраняется.
Однако, неравенство усиливается, что может привести к радикальным изменениям и сегрегации.
Эгалитарная советская модель хоть и не придавала большого значения экономическому классу, давала преимущество управленцам и специалистам. Общегородская жилищная программа и активное строительство давали возможность дать жилье всем. В постсоветский период управленцы сохранили доступ к получению жилья. Но если в советское вермя классы — экономический (место в системе производственных отношений: управленцы, рабочие, служащие, самозанятые), социальный (имущественный и социальный статус, социальные притязания) и жилищный — между собой не пересекались, то сейчас для их пересечения создаются условия.

Джентрификация — другая сторона городского неравенства

Джентрификация (от франц. Genterise, gentilise — благородные люди) — это изменение городской среды, связанное с тем, что более состоятельные граждане перебираются в пространства, занимаемые более низким классом. Это приводит к тому, что средний доход в этом регионе возрастает, сокращается численность населявших этот район этнических меньшинств, сокращение размеров домохозяйства. Также растет стоимость аренды, налоги на собственность и проч. Также часто в результате такого движения сокращается промышленное использование джентрифицированной территории, пространство трансформируется в коммерческое и жилое. Также трансформируется характер и культура соседства.

Термин употребила социолог Ruth Glass в 1964 г., описывая ситуацию притока более богатых людей в города или кварталы, где уже проживали представители низших классов. Она описала это на примере района Islington и других районов в Лондоне (Ruth Glass (1964). London: aspects of change. London: MacGibbon & Kee): по ее наблюдениям, многие районы Лондона, ранее заселенные рабочим классом, были оккупированы средним и высшим средним классом, скромные маленькие коттеджи были изъяты, когда истек срок их аренды, и превратились в элегантные дома. Это процесс идет очень быстро и интенсивно, пока весь район не поменяет свой характер.

Джентрификация может последовать за вливаниями инвестиций в район — со стороны местных властей или соседских общин, которые инвестируют в развитие инфраструктуры и т.п. Это может привести к тому, что изначальное население уже не может позволить себе жить в джентрифицированном районе. Возросшая стоимость жилья и налогов на собственность вынуждает домовладельцев продавать свои дома и перебираться в менее дорогие районы. Защитники джентрификации считают, что она приводит к снижению криминогенности и вообще оздоравливает атмосферу социальную, в то же время критики этого процесса уверены, что криминал и прочие социальные проблемы просто перемещаются в другие районы, более бедные.

Причины джентрификации

Споры между теориями производства и теориями потребления.
Географ Neil Smith:(марксист) объясняет джентрификацию через экономические аргументы, отношения между потоками капитала и формированием городского пространства. Процессы субурбанизации были обусловлена инвестированием в развитие пригородов, что привело к обесцениванию капитала центра. Недвижимость в центре забрасывается в пользу периферийной, что приводит к падению стоимости аренды в центре и росту на периферии: Rent-gap theory: Описывает неравенство между капитализированной арендой за землю (стоимость земли) исходя из ее использования на сегоднящний день и потенциальной арендой которая могла бы быть извлечена при лушчем ее использовании. Смит дает структурное определение ситуации

Потребление. Сторонники этого подхода обычно смотрят на самих джентрификаторов: на их стиль жизни, потребности в развлечениях и качестве жизни. Эту точку зрения представляет David Ley — по его мнению, город обусловлен существованием «нового среднего класса». Подразделение этого нового класса - «культурный новый класс», состоящий из худоников, деятелей культуры, преподавателей и других профессионалов. Ley, David. “Gentrification and the politics of the new middle class.” Environment and Planning D: Society and Space 1994, v. 12, pp. 53-74. "Loft Living"  Шарон Зукин (Zukin)
У Лея, в отличие от Смита, джентрификация — естественный результат роста профессиональной занятости в центральных деловыъ районах и приверженности креативного класса городскому образу жизни.

Глобализация. Джентрификацю невозможно рассматривать в отрыве от экономического климата, при котором она возникает. Смена мануфактуры банковским сектором и сервисом происходиит в большннстве крупных городов. В соответствии с этим, старые ритейлеры среднего класса сменяются бутиками и ресторанами для новой городской элиты с высоким доходом.

Демография. Изменения, происходящие в демографической картине джентрифицированных районов, идут в направлении не только повышения среднего их дохода, но и с снижения численности этнических меньшинств, уменьшения размера домохозяйств, смена семей с низким доходом одиночками или бездетными парами.

Обычно городской средний класс не оккупирует районы в один момент. Часто этот процесс начинают экономически маргинальные подгруппы «тренд-сеттеров» (тех, кто задает тренды). Часто у них нет высокого дохода, но их образовательный и профессиональный статус довольно высок (культурный капитал). Художники, креативный класс... Ричард Флорида (Florida). “The Rise of Creative Class” - книга посвящена описанию нового феномена «творческого класса», новых городских профессионалов, которые не поддаются индустриальной механистической логике, источником их экономического успеха является креативность и нестандартность, определенная свобода, высокий уровень толерантности (в первую очередь Флорида подсчитал, что среди них много геев и терпимо относящихся к геям — это и стало первым показателем свободы среды). Они возвращаются в города и локализуются в сообществах.

С. Баньковская. Роберт Парк

Из книги "Современная американская социология", М., 1994.

Становление, институционализация и развитие социологии в Соединенных Штатах на рубеже веков связаны прежде всего с Чикагской школой социологии. Ее центральной фигурой с полным основанием считается Роберт Эзра Парк. Правда, не он был основателем социологического факультета в Чикаго (это заслуга А. Смолла и У. Томаса), но именно ему этот университет обязан появлением еще одной из многочисленных своих школ в области социальных наук - социологической.

Ни одному изизвестных американских социологов до Парка не удалось создать своей социологической школы, способной развиваться и оказывать идейное влияние на протяжение многих десятилетий.

Для появления собственно «школы» в науке необходимы не только новый взгляд на социальную реальность (новая парадигма), но и идейный вдохновитель, интеллектуальный лидер, способный собрать вокруг этой парадигмы единомышленников, организовать их работу, соединить теоретизирование с фактическим материалом в единой исследовательской программе. И до Р. Парка американская социология знавала оригинальных теоретиков (Л. Уорд, У. Самнер, Ф. Гиддингс, Э. Росс, Ч. Кули и А. Смолл), но ни одному из них не удалось создать своей социологической школы, способной развиваться и оказывать идейное влияние на протяжение десятилетий, воспитать многочисленных учеников. В этом смысле Р. Парк был основоположником первой американской социологической школы, продвинувшим «фронтир» социологии на Средний Запад и закрепившим за Чикагским университетом роль социологического центра вплоть до 1930 г. Как это и бывает свойственно «пионерам», Р. Парк был, несомненно, человеком незаурядным, беспокойным, предприимчивым, постоянно ищущим и даже романтичным.

Р. Э. Парк родился 14 февраля 1864 г. в графстве Люцерн, штат Пенсильвания. Первые восемнадцать лет провел в провинциальном городке Ред-Уинг на берегу Миссисипи (Миннесота). Закончив среднюю школу десятым учеником в классе (из тринадцати), он не получил от отца средств на дальнейшее образование в колледже. Тогда Роберт заработал их на железной дороге и поступил в университет Миннесоты на естественный факультет. Однако через год сменил университет Миннесоты на Мичиганский и естественный факультет - на филологический, где стал изучать классические языки, а также немецкий, французский и английский. Здесь же Парк посещал лекции по логике Дж. Дьюи, оказавшего значительное влияние на социально-философские взгляды Парка.

Другим увлечением Парка в этот период стала немецкая филология (особенно Гете) в исполнении Кэлвина Томаса. По окончании университета в 1887 г. Парк стал газетным репортером (сначала в Миннеаполисе, затем в Детройте, Денвере, Нью-Йорке) и, как это и полагается всякому талантливому репортеру, написал роман («Остров очарования») и даже пьесу («Право на ложь»). Однако в 1892 г. он решил бросить репортерство и заняться бакалейным бизнесом своего отца, но по дороге к нему в Уотертаун завернул в Энн Эрбор к Дж. Дьюи, который познакомил Парка с новой идеей относительно роли прессы в развитии современного общества и с Ф. Фордом, уже заразившимся идеей принципиально новой газеты. Этот поворот предопределил, видимо, не только дальнейшие журналистские занятия Парка, но и его особый интерес к развитию социальных процессов в их связи с развитием средств массовой информации. Ф. Форд и Р. Парк попытались создать своего рода «просветительскую» газету, которая подавала бы текущие события не как фотографические снимки с реальности, но рассматривала бы их в более широком (историческом, философском, научном) контексте. Они стремились соединить возможности прессы воздействовать на общественное сознание с академическим потенциалом университетской науки. Но этот замысел им так и не удалось осуществить.

1897-1898 г. Парк провел в Гарварде, изучая философию при так называемом «Золотом дворе» - у У. Джеймса, Дж. Рейса и Дж. Сантаяны, одновременно занимаясь психологией в лаборатории Мюнстерберга. Следующие четыре года, посвященные философии, прошли в Германии: сначала в университете Фридриха Вильгельма в Берлине, где Парк прослушал свой первый и единственный систематический курс социологии у Г. Зиммеля, затем в Страсбурге, где наибольшее впечатление на него произвел В. Бичдельбанд, консультировавший Парка по теме его диссертации. К 1902 г. вслед за Виндельбандом он переехал в Гейдельбергский университет и защитил там диссертацию «Толпа и публика: методологическое и социологическое исследование».

Вернувшись из Германии, Парк два года преподавал на философском факультете в Гарварде, одновременно занимаясь редакторской работой в Ассоциации по Конголезской реформе и в воскресном выпуске Бостонской газеты. Однако все это его не удовлетворяло. «В академической атмосфере, - объяснял Парк, - я чувствовал себя больным и усталым». Он отказался от преподавания в Гарварде и, кстати говоря, от предложения А. Смолла (в 19O4 г.) преподавать социологию в Чикагском университете.

«Стремление непосредственно познавать человеческую природу вширь и вглубь» привело Парка в 1905 г. в Таскиджи (Алабама) в Институт Букера Вашингтона, негритянского общественного деятеля. Семь лет, проведенные в качестве его секретаря, дали Парку богатейший социальный материал и на всю жизнь привили интерес к проблеме расовых отношений и взаимодействия различных культур. Вместе с Вашингтоном Парк исколесил семь южных штатов, записал сотни биографий и пришел к выводу, что «изучение негров в Америке выявляет самые различные их типы и дает возможность исследовать развитие современного американского общества в целом. Негры в американской среде - это социальная лаборатория».

В 1910 г. Парк и Вашингтон посетили Европу, стремясь поднакомиться с положением беднейших классов в Европе, в центре их внимания были аграрные и национальные вопросы. За шесть недель путешествия они побывали в Англии, Дании, в Риме, Неаполе, на Сицилии, в Праге, Вене, Будапеште, Берлине, Кракове и остановились у русской границы, пересечь которую им не было разрешено.

По возвращении из Европы Парк занялся подготовкой международной конференции по негритянским проблемам, которая состоялась в 1912 г. и была знаменательна для Парка тем, что на ней он познакомился с У. Томасом - профессором социологии из Чикагского университета. Попытка У. Томаса привлечь Парка в Чикаго оказалась более удачной, чем у А. Смолла; в 1914 г. Парк уже читал свой первый курс на социологическом факультете, посвященный проблемам негров в Америке (рабство и свобода, межрасовые отношения, источники напряженности н пути разрешения межрасовых конфликтов). В 1916 г. Парк вел в Чикаго четыре курса по социологии: «Негры в Америке», «Пресса», «Толпа и публика» и «Опрос», - каждый из них был подкреплен богатейшим фактическим материалом, полученным за годы репортерской работы.

Первый курс, который читал Роберт Парк на социологическом факультете Чикагского университета, был посвящен проблемам негров в Америке.

В Чикаго для Парка начался период интенсивной исследовательской и преподавательской деятельности, основным итогом которой, помимо многочисленных научных публикаций, стало появление Чикагской школы социологии. Основными темами, которые притягивали учеников Парка, были расовые отношения и город как социальная среда. И то, и другое Парк воспринимал как «лабораторию» для изучения коллективного поведения в его различных проявлениях. В Чикаго Парк прославился не столько своими лекциями по социологии, сколько манерой общения со студентами, способностью интенсивно работать с выпускниками, готовящими диссертации, не жалея времени и сил. Ему удавалось, по свиде тельству Г. Блумера, «поднимать их на такой уровень достижений, который, как это ни парадоксально, превосходил все ожидания самого студента относительно своих способностей». Привлекая студентов к исследовательской программе, Парк умел найти каждому его специфический интерес и помогал развернуть и обсудить намеченный исследовательский план в самом широком диапазоне. Для обсуждения разнообразнейших тем, которые затем нередко становились диссертационными, Парк организовал Общество социальных исследований (1920), которое, по его замыслу, должно было «стимулировать широкий интерес и интеллектуальное сотрудничество между факультетом и студентами» в единой исследовательской программе. Это общество обеспечивало студентам контакты и с общественностью города (муниципальные власти, общественные ортанизацни и прочие приглашались для выступлений в Обществе), давая возможность расширить контекст их исследований, установить междисциплинарные связи (между факультетами). Кроме того, Общество объединяло и студентов Чикагского университета, работавших за пределами Чикаго, по всей стране, что позволяло чикагскому социологическому обществу сохранять положение доминирующего центра американской социологии на протяжении 20-ЗО-х гг.

Привычным методам работы со студентами Парк предпочитал неформальные семинары, обсуждения и даже «клубные» разговоры. «Парк, - вспоминал Э. Хьюз, - был преимущественно клубным человеком. Он не играл в карты или на бильярде, но обожал интеллектуальные беседы. Там, где он появлялся, сразу же возникал семинар. Он мог говорить на любую тему». Среди учеников, составивших школу Парка, известные американские социологи: Ф. Трэшер, Э. Янг, П. Яш, Н. Андерсен, Ч. Джонсон, Дж. Россо , Р. Маккензи, Р. Редфилд; а Э. Хьюз, Г. Блумер, С. Купи, Л. Котрелл, Э. Рейтер, Р. Фэрис, Л. Вирт н Ф. Фрезер были президентами Американского социологического общества.

Основные работы Парка (монографии, статьи, предисловия к диссертациям), написанные в Чикаго, группируются вокруг двух тем - расовые отношения и городская среда. Они служили Парку «лабораториями» для изучения предмета социологии - коллективного поведения. Поэтому целесообразно так и подразделять его основные работы: 1) о предмете социологии, социология как наука: 2) расовые отношения, межкультурное взаимодействие; 3) социология города. Общий методологический принцип (подход к изучению всех выделенных тем, социологическая парадигма) Парка, который наметился уже в ранних статьях и развивался во всех последующих работах, сформировался как социально-экологический подход (метод) в социологии и будет рассмотрен ниже как основной итог его теоретических изысканий.

По предмету социологии в 1921 г. Парк в соавторстве с Э. Берджессом издает «Введение в науку социологии», задуманное как учебник для студентов-социологов.

Итак, по предмету социологии в 1921 г. Парк в соавторстве с Э. Берджессом издает «Введение в науку социологии», задуманное как учебник для студентов-социологов. До этого в Чикаго уже был учебник социологии (первый в мире), написанный А. Смоллом и Дж. Винсентом в 1894 г. Но учебник Смолла - брошюра, представляющая в основном взгляды самого Смолла на социологическую теорию, - никак не может сравниться с внушительным томом (на 1000 страниц) Парка - Берджесса, собравшим 1951 отрывков из работ различных авторов, сгруппированных по четырнадцати основным разделам. В этом разнообразии текстов (не только по тематике, но и по жанру здесь можно встретить даже дневниковые записи) наиболее часто встречаются имена Г. Зиммеля, Ч. Кули, У. Томаса, Г. Спенсера, Ч. Дарвина, Э. Дюркгейма, Г. Тарда, Г. Лобана и самого Р. Парка. Каждый из разделов предварен введением авторов, таким образом, книга представляет собой не только антологию современной Парку социологии, но и своеобразное изложение его собственной теории. Такой «синоптический» взгляд на социологическую науку в пределах одного учебника, которой студенты за его основательность окрестили «Зеленой Библией» (книга вышла в зеленой обложке), был «не просто коллекцией текстов, но систематическим изложением» основ социологии.

В предисловии к первой главе - «Социология и социальные науки» - Парк определил социологию как науку о коллективном поведении. С этих позиций он рассматривал и ее отношение к другим социальным наукам, прежде всего к истории - праматери всех социальных наук. «В истории мы находим те конкретные факты человеческой природы и человеческого опыта, которые социология стремится объяснить. В том смысле, в каком история является конкретной наукой, социология является абстрактной наукой о человеческом опыте и человеческой природе», - считал Парк, опираясь, очевидно, на известное различение баденскими неокантианцами, своим учителем В. Виндельбандом, в частности, номотетических и идиографических наук.

Отношение же социологии к так называемым «техническим» (прикладным) социальным наукам - политике, образованию, социальной политике, экономике (бизнесу) - заключается в приложении этими науками к практике тех принципов, развернутая теоретическая разработка которых - дело социологии н психологии. Таким образом, социология занимается описанием и объяснением культурного процесса (ее интересуют установление, освоение и модификация нравов, обычаев, смыслов, значений и т.п.) и изменениями человеческой природы под воздействием этого процесса. Перспективы развития еще незрелой науки - социологии - Парк видел в ее продвижении к статусу экспериментальной науки. Однако экспериментальной не в позитивистском смысле (калькулируемость, верифицируемость, эмпиризм), но в смысле исследовательского интереса к социальному факту, гипотезе, идее, не с целью измероть, зафиксировать, найти применение, но понять природу, направление развития, сущность явления, его будущность.

В этом учебнике Парк представил свою концепцию социальной эволюции (культурного процесса) как продукта взаимодействия природы индивида с оружающей его социальной и естественной средой. Здесь Парк и Берджесс отрицают возможность общей социологической теории прогресса, прокладывающего путь через со циальный конфликт, качественные «скачки» и т.п, допуская это понятие лишь в качестве результата обобщения конкретных практических проблем в определенной области знания, т.е. как прогресс в познании.

Конфликт и консенсус рассматривались в этой концепции как взаимосвязанные и взаимодополняющие стороны единого эволюционного процесса. Таким образом, подчеркивалось естественное происхождение конфликта и закономерность его трансформации в оптимальное состояние консенсуса. Революции, стачки, войны Парк считал «продуктами эволюционного процесса» и «реверберациями в политике индустриальных и экономических депрессий»: «Натуралистическое объяснение революций стремится к описанию этого феномена, предсказывающему не то, что должно случиться, но то, что вероятнее всего случится; не то, что мы должны делать, но то, что мы сможем сделать в этой ситуации».

Нельзя не заметить, что эти идеи эволюционизма Парка берут начало в натурализме Дж. Дьюи, объединяющем движущие силы социального процесса в «единстве морали и человеческой природы и единстве обеих с окружающей средой», подчеркивающем «непрерывность природы человека и общества». Не меньшее значение для социального эволюционизма Парка имеет и его трактовка коллективного поведения, восходящая к Г. Тарду и В. Виндельбанду. Еще в своей диссертации Парк обо сновывал естественность, стихийность процессов коллективного поведения. Он говорил о толпе как о «социальной эпидемии», возникающей в результате ослабления традиционных социальных связей, как о революционной силе в ее стихийно-деструктивном смысле, как о носителе «нового духа». Основная мысль диссертации заключалась в различении двух типов социальных групп: организованных с определенной целью (политические партии) и складывающихся (трансформирующихся) естественно, неосознанно, или, как бы мы сказали, объективно - это так называемые индивидуалистические группы. Толпа и публика (сообщество) - это, по Парку, «индивидуалистические» формы общества, источники «новых социальных групп». Их различие заключается в том, что в толпе преобладает анархия, социальная стихия в ее чистой форме; в публике (сообществе) же индивиды, не утрачивая своего «стихийного» начала, все же контролируются по крайней мере нормами здравого смысла и логики.

Наиболее отличительной в методологическом плане чертой лиссертации Парка, затем и учебника, стала двойственность позиции между социальным реализмом и номинализмом (интеракционизмом). В учебнике исходными посылками выступают вполне «реалистические» представления об объективной природе социальных организаций и институтов. Социальному «атомизму», выводящему существование социальных ортанизаций непосредственно из взаимодействия «атомов-индивидов», Парк противопоставлял непреложность социального контроля групповых норм над повелением (и взаимодействиями) индивидов: «Совесть... - это проявление в индивидуальном сознании коллективного разума и воли группы». Социальный контроль, по Парку, - это прежде всего общность символов, знаков, значений. т.е, средств того же взаимодействия. Формирование социального контроля оказывается зависимым от процессов психического взаимодействия.

Проводя различие между «реализмом» и «номинализмом» (нли социологизмом и психологизмом) в тексте Парка - Берджесса, следует иметь в виду, что эти акценты смещаются от макроуровня (структурного), где они определенно «реалистичны», к микроуровню (функциональному), где в силу вступает формула «общество как взаимодействие», и механизмы формирования и функционирования социальных объектов (групп, организаций и т. п.) трактуются уже вполне интеракционистским образом.

Этот методологический дуализм проявился и в исследовательской программе «Город как социальная лаборатория», основной результат которой - книга Парка, Берджесса и Маккензи «Город: предложения по изучению человеческого поведения в городской сфере» (1925).

Парк постоянно подчеркивал «естественность» (объективность, эволюционность) происхождения и развития городского сообщества, определяя «город как социальный организм»

Этой же теме было посвящено выступление Парка при вступлении в должность президента Американской социологической ассоциации (1925). Основная идея исследовательской программы, (и монографии Парка - Берджесса - Маккензи) - организация эффективного социального контроля над разнообразными процессами, происходящими в городе, который в то же время был бы столь же «естественным», как и традиционные виды социального контроля (семья, клан, племя, соседежая община и т.п.). Чикаго, как и любой другой город, был, по мнению Парка, средоточием социальных процессов и проблем, свойственных современным цивилизованным обществам. При этом Парк постоянно подчеркивал «естественность» (объективность, эволюционность) происхождения и развития городского сообщества, определяя «город как социальный организм». «Несомненно и до сих пор существовала обширная литература по проблемам города, но нигде до сих пор город не рассматривался как явление естественное», - писал Парк.

Он настойчиво проводил во всех написанных им разделах данной работы мысль о том, что, для того, чтобы иметь возможность контролировать городские процессы, конфликты и прочее, необходимо изучить их как «социальные факты», развивающиеся по собственным законам, столь же непреложным и независимым от конкретных человеческих воль и сознаний, как и естественные. Именно в этом смысле следует понимать организмические аналогии Парка (и не сводить его социологию города к натуралистическому редукционизму). Концепция городского развития, по Парку, основывается на трех исходных принципах: социальном атомизме, пространственной мобильности н социальном взаимодействии. Парк неоднократно в этой работе подчеркивает связь социального изменения с пространственными характеристиками процессов коллективного поведения. Город и процесс городского развития наилучшим образом демонстрируют эту взаимосвязь.

Схема городского развития по Парку: рост населения и интенсификация миграции, усиление конкуренции между людьми, разделение труда и формирование социальных институтов.

Схема городского развития, по Парку (во многом напоминающая дюркгеймовскую), связывает воедино эти три основополагающих принципа: рост населения и интенсификация миграции приводят в соприкосновение на одной территории все большие массы людей, что усиливает конкуренцию между ними, которая, в свою очередь, влечет за собой разделение труда (понимаемое Парком как специализация) и формирование социальных институтов. Теперь город предстает в качестве функциональной единицы, состоящей из непосредственных и опосредованных взаимодействий «социальных атомов» - индивидов. «Общество как взаимодействие» - основа целостности сообщества и согласия. В целом же «организация города, характер городской среды и порядок, который в нем устанавливаются, в конечном счете определяются численностью населения, его концентрацией и распределением на территории города».

Культурный процесс как осуществление социального контроля, межкультурное взаимодействие, интенсифицирующееся в городской среде, и его модификации стали особенно актуальными и напряженными на фоне мощной волны иммигрантов, нахлынувшей в Америку в период первой мировой войны. Американское общество столкнулось с фактом обособленности существования многочисленных национальных сообществ (в Чикаго это были немцы. итальянцы, евреи, поляки, литовцы и др.), обострившим проблемы их «американизации», принятия ими новых культурных норм и образцов поведения. Корпорация Карнеги организовала в связи с этим проект «Исследования по американизации», для участия в котором был приглашен и Парк. Его задачей стало изучение иммигрантской прессы на предмет ее лояльности к американским ценностям, включенности в жизнь американского общества: результаты изысканий были представлены в работе «Иммигрантская пресса и ее контроль» (1922).

Обособленность иммигрантских организаций от образцов американской жизни не препятствует американизации, но как раз способствует преодолению новичками этой обособленности.

Многолетний опыт Парка в изучении межрасовых и национальных процессов, несомненно, сказался на результатах этой работы, отличающейся нетривнальностью выводов. Парк обнаружил, что обособленность иммигрантских организаций от образцов американской жизни отнюдь не препятствует американизации, но как раз способствует преодолению (постепенному) новичками этой обособленности. «Интересно, - писал Парк, - что первым шагом в американизации иммигранта является то, что он не становится сразу совершенным американцем. Он просто перестает быть провинциальным иностранцем. Бюртембержец или вестфалец в Америке становится прежде всего немцем, сицилиец или неаполитанец - итальянцем» и т.д.

И здесь Парк прослеживал причины и механизмы группового («корпоративного»), коллективного поведения и обострение группового (национального в данном случае) самосознания вплоть до «атомарного» (индивидуального) уровня. «Стремление иммигранта получить признание в амеоиканском обществе, будучи представителем определенной нации в Америке. - это... одно из характернейших проявлений национального самосознания, и происходит это потому, что он (иммигрант) оказался не способен получить это признание в Америке как личность, поэтому он пытается добиться этого как представитель национальности...».

Таким образом, Парк делал вывод, что обособленность и «на ционализм» иммигрантских организаций и их прессы - не повод для тревоги, ибо она способствует естественной адаптации иммигрантов к новой для них американской среде: сначала адаптация целой группы, затем - отдельного ее представителя. Процесс групповой адаптации представляется Парку как борьба за существование различных языков и культур: «Это борьба культурно изолированных народов за сохранение их культурного наследия и в тоже время стремление посредством наиболее знакомого им (родного) языка получить доступ к общеевропейской и мировой (космополитической) культуре». Пресса - наиважнейшее орудие в этой борьбе.

В 1923г. Парк принял участие в аналогичном исследовании отношений на тихоокеанском побережье. Здесь он провел 9 месяцев, изучая проблемы азиатских иммигрантов, особенно японцев. Методология исследования составила цикл: конкуренция - конфликт - аккомодация - ассимиляция. Результатом этого «напряженного года» стали две статьи - «Наша расовая граница на Тихоокеанском берегу» и «Под масками: психологическое исследование самосознания и расового сознания».

Предпринятые Парком в 1929-1933гг. путешествия по Азии (Япония, Китай, Филиппины, Ява, Индия), на Гавайи и в Южную Африку пополнили его теоретические выводы новым социологическим материалом. Особо Парк выделял здесь общий процесс выхода рас и народов из различного рода изоляции - географической, экономической и культурной. Результатом этого глобального этносоциального процесса на индивидуальном уровне является формирование нового типа личности, характерного для современного развития цивилизации, - маргинальной личности (это новое для социологии понятие получило свое первое теоретическое обоснование в статьях Парка).

Маргинальный человек неизбежно является индивидом с более широким горизонтом, более утонченным интеллектом, более независимыми и рациональными взглядами.

Маргинальная личность, по Парку, - продукт естественного культурного процесса, расширяющегося взаимодействия культур: «Маргинальный человек - это тип личности, который появляется в то время и в том месте, где из конфликта рас и культур начинают появляться новые сообщества, народы, культуры. Судьба обрекает этих людей на существование в двух мирах одновременно: вынуждает их принять в отношении обоих миров роль космополита и чужака. Такой человек неизбежно становится (в сравнении с непосредственно окружающей его культурной средой) индивидом с более широким горизонтом, более утонченным интеллектом, более независимыми и рациональными взглядами. Маргинальный человек - всегда более цивилизованное существо».

Вернувшись из Азии в 1933 г., Парк оставил факультет в Чикагском университете. Между 1934 и 1944г. он преподавал в университетах Чикаго, Мичигана, Фидс-университете, в Гарвардской воскресной школе, в молодежном центре Чикаго, не связывая себя постоянным курсом лекций ни с одним из университетов. В 1936г. он переехал из Чикаго в Нэшвилл, где и жил до последнего дня своей жизни - 7 февраля 1944 г.

Последние годы своей жизни Парк посвятил систематизации своих теоретических разработок (новой редакции учебника, в частности) и определению своего методологического принципа в социологии - социальной экологии. Он планировал написать монографию по социальной экологии совместно со своим учеником Р.Маккензи, к работе над которой они приступили в 1936г. Парк придавал огромное значение этой работе, полагая, что она положит начало новой науке. Однако книга так и не была написана из-за личных недоразумений соавторов.

В 30-е гг. Парк три раза читал курс по социальной экологии, написал шесть статей, из которых «Социальную экологию» (1936) можно считать программной. В ней поставлена основная проблема социльной экологии - «...существует ли, помимо социальной организации, система жизненных функциональных связей между людьми, которая может быть описана как симбиотическая, или экологическая»; кроме того, введены ее фундаментальные понятия - «сеть жизни», «конкуренция», «симбиоз», «долгосрочные биотические н социальные процессы», «биотическая основа общества», «социальное равновесие» и др.

Общество - «глубоко биологический феномен», а процесс социального изменения - как движение от конфликта к согласию.

Итак, исходным пунктом в построении социально-экологической концепции послужило представление об обществе как организме, как о «глубоко биологическом феномене», а процесс социального изменения воспринимался как движение от конфликта к согласию. Таким образом, кроме социального (культурного) уровня общество имеет еще уровень «биотическний», лежащим в основе всего социального развития и в конечном счете определяющий его социальную организацию.

Процесс социальной эволюции от биологического к культурному уровню направляется конкуренцией - движущей силой этого процесса, - принимающей различные формы в ходе эволюции и достигающей на культурном уровне оптимума - «соревновательной кооперации». Именно конкуренция более всего придает сообществу характер организма, формируя его структуру и регулируя последовательность нарушения и восстановления раняовесия в развитии. Социальное изменение подразделяется на ряд последовательных фаз, где каждая фаза - результат предшествующих и воплощение определенной формы конкуренции, вместе с тем и определенной формы социации, исследуемой соответствующей дисциплиной.

Парк выделяет четыре фазы в данном процессе эволюции: экологическую, экономическую, политическую и культурную, одновременно четыре формы конкуренции - борьбу за выживание на биотическом уровне, конфликт, адаптацию и ассимиляцию - в качестве характерных форм социации на каждой стадии эволюции. Территориальный (экологический) порядок - результат пространственного, физического взаимодействия индивидов как «социальных атомов»; экономический порядок - продукт торговли и обмена; политический - предполагает еще более тесные связи и еще большее их разнообразие; на этом уровне конкуренция, будучи осознанной, представляется как конфликт, контроль и регуляция которого осуществляются средствами политики с целью установления социальной солидарности; наконец, наименее формальный и наиболее тесный и разнообразный вид взаимодействия осуществляется на культурном уровне, отличающемся «игом традиции». «Общество налагает на свободную игру экономических и эгоистических сил ограничения политического и морального характера. Но обычаи, конвенции н закон, посредством которых общество контролирует индивидов и самоконтролируется, оказываются в конечном счете продуктом коммуникации».

На этом уровне в силу вступает формула «общество как взаимодействие», возрождающая «социальный атомиз», апеллирующий к «природе человека», к способности рационально действовать. Институты и социальные структуры любого вида могут рассматриваться как результаты коллективного действия. Коммуникация, являясь интегрирующим и социализирующим процессом, делает возможным последовательное и согласованное действие. Именно согласованность действия, а не специфическая структура придает обществу его социальный характер. Согласие, институционализируемое в традиции, моральном законе, привычках и т.п., принимает характер контроля за естественными проявлениями конкуренции, усложняет социальный процесс, но существенно его не меняет; экономический, политический и моральный порядок являются фактически сублимированными формами биотической конкуренции. Сублимирование форм конкуренции происходит, прежде всего, в коммуникации индивидов и зависит от их специфической природы, т.е. способность к коммуникации признается в конечном счете врожденной.

«Общество - глубоко биологический феномен, и его институты не устанавливаются, а вырастают, как деревья».

Процесс эволюции от биотического уровня к культурному, от макроуровня - к микроуровню, от конкуренции - к коммуникации представляется в следующем виде: «Общество - глубоко биологический феномен, и его институты не устанавливаются, а вырастают, как деревья. Общество - это нечто, что не может быть разъято, а потом вновь собрано. Это не артефакт. У него есть, как у дерева, принцип его существования... внутри него, а не вовне, как у машины. Более того, природа человеческих отношений и общества такова, что мы должны представлять себе общество как состоящее из индивидов, несомненно, но индивидов, объединенных не просто рациональными целями, не законами, конституциями и контрактами, но чувствами и привязанностями, инкорпорированными в привычки людей, а также в структуры общества. Само существование законов, обычаев, традиций, которые обеспечивают постоянство и солидарность социальной структуры, основывается в конечном счете на том факте, что люди обладают воображением, позволяющим им... воспринимать чужие мысли н чувства и делать их... в некоторой степени своими. Существование общества зависит... от существования совокупности традиций, чувств, верований, личных привязанностей, которые могут быть им понятны, но не являются рациональными... в том смысле, в каком рациональна машина».

«Социальные силы» интересуют Парка не в качестве специфического психологического аспекта «социального атома», но как сублимированная форма естественной силы - конкуренции, тем самым он подчеркивает основополагающее значение естественной человеческой природы в процессе коллективного поведения. «Мы вынуждены признать, что существуют различные типы и уровни поведения, представленные в человеческом организме, - пишет Парк. - Человек - наследник всех видов, предшествовавших ему в биологических сериях. Результат заключается в том, что наиболее развитые формы человеческого поведения настолько тесно переплетены с самыми элементарными, что трудно четко обозначить разницу между ними».

Развитие и социализация «человеческой природы» происходит в том же континууме между биологическим и социальным уровнями. На макроуровне несублимированным проявлением биотической конкуренции выступает экологическая (пространственная) организация населения и институтов. Носителями экологического качества социума являются обладающие той же структурой биотического и социального уровней «социальные атомы», наделенные «человеческой природой»; обусловленная их биотической природой «конкурентоспособность» проявляется прежде всего в их физическом, пространственном взаимодействии - в миграции, свободе передвижения. Именно в передвижении развивается тот особый тип организации, который называется «социальным». Социальный организм состоит прежде всего из индивидов, способных к передвижению».

«Социальный организм состоит прежде всего из индивидов, способных к передвижению».

Миграция как коллективное поведение обладающих биотической природой индивидов образует экологическую структуру на макроуровне, которая и является предметом исследования социальной экологии. Надстраивающаяся на этом основании иерархия - экономический, политический, социальный и, наконец, культурный (моральный) порядок - изучаются соответственно экономикой, социологией и антропологией. На высших уровнях иерархии конкуренция не устраняется, но контролируется («Общество везде организация контроля»); источником и конкурентных процессов, и обеспечения контроля оказывается опять же отдельный индивид, благодаря своей социально-биотической организации.

«Мы неизбежно ведем двойное существование, - пишет Парк, стремясь жить в соответствии с ролью, которую мы приняли или которую общество нам навязало, мы оказываемся в постоянном конфликте с самими собой. Вместо того чтобы вести себя просто и естественно, как ребенок, в соответствии с каждым природным импульсом, мы стремимся приспосабливаться к принятым моделям и воспринимать себя соответственно с тем или иным социально принятым образцом. Пытаясь конформировать, мы сдерживаем наши непосредственные и спонтанные импульсы и действуем не так, как склонны действовать, но как это представляется согласным со случаем (обстоятельствами)».

Вместо того чтобы вести себя просто и естественно, в соответствии с каждым природным импульсом, мы стремимся приспосабливаться к принятым моделям и воспринимать себя соответственно с тем или иным социально принятым образцом.

В итоге основой разнообразия, тесноты социальных связей, консенсуса, социальной аккомодации является свобода передвижения, а иерархия степеней свободы индивида выстраивается в порядке убывания от экологического порядка к культурному: «Индивиды более свободны на экономическом уровне, чем на политическом, и на политическом более свободны, чем на моральном». Соотнесение личной свободы со свободой передвижения как с изначальным (биотическим) и основополагающим фактором представляет в концепции Парка нечто вроде культурно-антропологической экологии (в отличие от социальной экологии на макроуровне). Центральным понятием этой экологии выступает «свобода», которая наряду с «размерами», «сложностью», «скоростью» и «механизмом» является одной из характеристик современного общества. При этом «свобода» имеет неcколько измерений соответственно различным уровням интеграции современного общества .

Во-первых, наиболее фундаментальная - это свобода, необходимая для существования любой формы жизни, превосходящей растительную, «свобода передвижения», позволяющая «осваивать, и видеть мир»; во-вторых, «свобода конкуренции за место в общей экономике»; в-третьих, свобода конкуренции «за место и статус в социальной иерархии», т.е. политическая свобода; наконец, и «свобода самовыражения», где основным ее ограничителем являются традиции и моральные нормы.

Таким образом, в основе всего многообразия свободного проявления личности полагается освобождение от локалистских традиций: «До тех пор, пока человек привязан к земле... пока ностальгия и обыденная тоска по дому владеет им и возвращает его к хорошо знакомым местам, он никогда вполне не осознает другого характерного для человека стремления - передвигаться свободно и беспрепятственно по поверхности мирского и жить, по добно чистому духу, в своем сознании и воображении». В этом смысле даже разум можно воспринимать как «процесс, посредством которого определяется направление будущего движения, локализация в воображении искомой цели». В соответствии с этим представлением о личной свободе наиболее свободный тип личности - маргинальный человек, не связанный полностью ни с одним набором традиций, моральных норм, ни с одной культурой.

В результате, поскольку общество представляет собой совокупность нравов, обычаев, «согласия», то и социальные изменения связаны прежде всего с изменениями моральных норм, индивидуальных установок, основывающихся на «человеческой природе». «Изменение установок индивидов в сообществе - своего рода барометр, указывающий на изменения, которые могут в настоящем произойти в институтах и привычках». Социальный реформизм, таким образом, представляется, скорее, делом культурной антропологии, нежели социологии, поскольку связан с эволюционным преобразованием человеческой природы и индивидуальных установок, а затем уже и социальных институтов; эволюционность же развития продиктована биотическим основанием этого процесса.

В соответствии с эволюционным реформизмом Парка «свободные общества... растут; они не планируются»

«Общество и существующий моральный порядок настолько прочно установлены в традиции, обычае и личных пристрастиях индивидов, что они не могут быть внезапно, директивным или законодательным образом отменены... Большинство наших социальных институтов были, вполне определенно, не спланированы, но созданы непрерывными сериями реформ и преобразовамни». В соответствии с эволюционным реформизмом Парка «свободные общества... растут; они не планируются».

Эволюционно-реформистский подход к теории социальнаго изменения (социально-экологической теории) определил как широкую теоретическую ориентацию, стремящуюся соединить «социальный атомизм», интеракционизм и эволюционизм, холизм и индиаидуализм, представить социальное изменение как серию проблем, стоящих перед отдельными «актерами» (эмпиризм), так и двойственность эпистемиологии социально-экологической теории. Здесь Парк, как и Дьюи, пытается объединить эпистемиологические полюсы «номинализма» и «реализма».

Колебания между ними были характерны в то время не только для Парка и его школы, но и для других социальных факультетов в Чикаго, где уже наметился, с одной стороны, значительный крен к интеракционизму и социальному номинализму (Смолл, Томас, Элвуд, Блумер), с другой - попытки соединить интеракционизм с социальным реализмом (Фэрис, Боденхафер, Хьюз, Мид). Эти противоречия отразились и в учебнике Парка - Берджесса. Основой, на которой стало возможно соединение этих противоположностей, стал универсальный натурализм парковской теории. который Г. Блумер считал «одной из важнейших заслуг Парка», позволившей Блумеру сраэнивать эту теорию по ее фундаментальности с дарвиновской.

Дальнейшая судьба «классической» социально-экологической теории Парка связана с именами его учеников - Р. Маккензи и Л. Вирта, которые, стремясь избавить «классическую» концепцию от эклектики, акцентировали пространственный аспект в характеристике среды, асоциальная экология теперь стала восприниматься как наука о наиболее общих формах проявления социальных процессов - пространственно-временном измерении социального; содержательная сторона экологического процесса, представленная парковской социальной экологией, уступила место формальнометодологической.

Однако с середины 30-х гг. и впоследствии критика формалистической интерпретации социальной экологии и обращение к содержательной стороне этой теории не придают уже основополагающего значения эволюционному процессу, связывающему биотический и социальный уровни и объясняющему генезис социального, как это было у Парка. Теперь «неоортодоксов» социальной экологии (среди которых - А. Хоули, О. Дункан, Л. Шпоре) более интересует структура процесса, имеющего результатом социальную организацию. «Сообщество» воспринимается уже не столько как «глубоко биологический феномен», организм и носитель субсоциальных сил, сколько как функциональная единица, способная к взаимодействию со средой, в ходе которого и складывается ее основная социальная характеристика - социальная организация. Социальный атомизм парковской схемы замещается «организационным» функционализмом; внимание сосредоточивается более на процессе функционирования социальной организации, нежели на движущих силах и причинах этого процесса или пространственных формах его проявления.

«Теория экологического комплекса», разработанная О. Лунканом и Л.Шноре, предложила описание этого процесса. В комплексе выделены те же компоненты, что и в статье Парка (1936); население, или популяция, - Р, среда - Д, технология в ее расширенной трактовке, включающей не только овеществленные средства взаимодействия со средой, но и культуру в целом - Т и организацию - О. Но если Парка в процессе взаимодействия этих компонентов интересует «движение населения н артефактов» к биотическому и социальному равновесию во времени и пространстве, то Дункан и Шпоре интересуются функционированием одного только центрального фактора в экологическом «комплексе» - социальной организации, считая ее «как коллективную адаптацию популяции к среде» предметом социальной экологии.

Однако социально-экологический подход (на фоне других теоретических конструкций), используя аналогии из экологии животных и растений, правда, в меньшей мере, чем парковская социальная экология, прибегает к понятию «человеческой природы», по-прежнему сохраняя эволюционистскую, натуралистическую направленность. Отвергая такой непозволительный для современной социологической теории «психологизм», «экологический комплекс» остался все же средством описания, нежели объяснения «взаимосвязей социально-экологического процесса», понятие «среды» здесь фактически лишено качественной определенности.

Восстановление качественной специфики природной среды (взаимодействию с которой общество обязано своей биотической основой) поставлено во главу угла современной «инвайронментальной социологией». (У. Кэттон, Р.Данлеп, Л. Милбрет и др.). Это позволило расширить описательные возможности социально-экологического подхода за счет снятия антиредукционистских запретов. «Новая инвайронментальная парадигма» пытается восстановить нарушенную гармонию социального и биотического, пространственной и субстратной функции физической среды, ставит перед собой задачу не заменить, но дополнить в уже известном «экологическом комплексе» социальную среду физической в ее социологической интерпретации, вводя такие понятия, как, например, «несимволическое взаимодействие», «несущая способность среды», «синхронная и диахронная конкуренция» и др. Отличительной чертой «новой парадигмы» в сравнении с «классическим» образцом экологического подхода Чикагской школы и затем структурно-функционального «экологического комплекса» ялляется распределение между средовым (субстратным) и социальным уровнем этой биосоциальной природы. Так, у Парка базисный (биотический) уровень оказывает определяющее воздействие на развитие культурной надстройки (социального уровня), а куль турный является сдерживающим, ограничивающим стихийность н произвол биотического взаимодействия, «социальную эпидемию» коллективного поведения (борьбу за существование, доминирование и проч.). У инвайронменталистов же биотический (сремувой) уровень, являясь основным условием существования общества, налагает ограничения на развитие социального, теряющего свою относительную самостоятельность от лежащего в его основе биотического уровня в условиях экологического кризиса, тем самым «смягчающего» произвол социума в природной среде.

Когда же «новая экологическая парадигма» в такой трактовке доводит в перспективе эти ограничения (пределы) до критического состояния «несущей способности среды» и привлекает для объяснения реакции на этот кризис социального процесса теории коллективного поведения, оказывается, что биотический уровень может не только сдерживать, но и «развязывать» социальную стихию. По существу, здесь заново ставится вопрос о характере объективности (или псевдообъективности) социальных закономерностей в отличие от объективности природных закономерностей.