Василий Бабуров. "Не дураки и дороги" (о градостроительном чуде города Куритиба)

Статья отсюда (в трех частях): Архитектурный вестник. Часть 1. 2009. №5(110); Часть 2.  2010. №1 (112); Часть 3. 2010. №3(114).

Не дураки и дороги. Эффективная модель городского развития из Бразилии

Бразильский город Куритиба выработал модель успешного функционирования и развития, научившись решать широкий спектр проблем: от транспортных и экономических – до социальных и экологических. При этом город не является самым богатым в стране, которая, в свою очередь, не входит в клуб стран «золотого миллиарда». Из истории Куритибы можно сделать, как минимум, два вывода. Во-первых, обеспечить высокое качество городской среды можно в довольно сложных условиях, а во-вторых, добиться этого можно без каких-то безумных денег и навороченных технологий. Для этого нужны: чёткая и долговременная программа с внятными целями, а также профессионализм и честность управленцев и исполнителей. Хотя со всем этим в России дела обстоят не лучшим образом, опыт Куритибы может быть использован при решении проблем наших городов в силу схожести или универсальности ситуаций и задач.



Куритиба – город с историей, выросший из посёлка золотодобытчиков. Его исторический центр, по счастью, избежал перестройки и поддерживается в неплохом состоянии.

Е.Белокурова, Д.Воробьев. Общественное участие на локальном уровне в современной России

Елена Белокурова, Дмитрий Воробьев. Опубликовано в журнале: «Неприкосновенный запас» 2010, №2(70)

И в академической политологии, и на уровне обыденного сознания в современной России преобладает мнение о том, что вся политика в стране делается президентом, губернаторами, мэрами - или их ближайшим окружением. Словом, высшими политиками и чиновниками и, в меньшей степени, депутатами. Следуя этой логике, в исследовании локальных режимов можно было бы ограничиться мэриями и городскими думами. Многие специалисты придерживаются именно такого подхода. Однако, присмотревшись к политике в конкретном городе или регионе, мы обязательно заметим акторов, которые, не являясь причастными к органам власти, оказывают заметное влияние на происходящее в локальном пространстве - на то, какие проблемы и как в нем решаются или, напротив, не решаются. При этом речь идет не столько о роли бизнеса, сколько о разных формах общественного участия, где на уровне организованных групп действуют, в первую очередь, некоммерческие негосударственные организации (НКО) и общественные движения разной степени институционализации. В российской публицистике нередко утверждается, что едва ли не все они контролируются органами власти или оппозиционными политиками, выступая лишь орудиями политической борьбы тех же чиновников и депутатов между собой, а их роль по большей части остается несущественной. Мы хотели бы усомниться в этом, предлагая более пристально взглянуть на то, как и в каких формах развивается (и вообще возможно) общественное участие в российских городах, а также подумать над тем, от каких факторов зависит этот процесс.

А.Желнина. Социокультурно значение пространств потребления в постсоветском городе (на примере торговых центров Санкт-Петербурга)

А. А.Желнина. Социокультурное значение пространств потребления в постсоветском городе (на примере торговых центров Санкт-Петербурга)// Вестник СПбГУ. Сер. 12, 2010, вып. 1

1990-е годы в жизни Петербурга и всей страны характеризовались сложным переходом от социалистического устройства жизни в целом и потребительских практик в частности. На рубеже веков социальная структура и городское пространство стали стабилизироваться, все отчетливее стали проступать черты общества потребления.

Пирогов С.В. Феноменологическая социология и урбанистика

Опубликовано в: Вестник Томского государственного университета. Серия «Философия. Культурология. Филология». 2004г., № 282, с.97-103.

Аннотация

В статье рассматриваются  возможности применения принципов феноменологии к изучению города как социокультурного феномена. В начале определяются социально-практические предпосылки и задачи феноменологического анализа города. Затем анализируется специфика объекта и предмета феноменологической социологии города. В статье рассматриваются особенности феноменологического восприятия городской среды, образ города как порождающая структура восприятия и поведения, методические особенности их изучения.

Социально-практические предпосылки и задачи феноменологического анализа города

Процесс урбанизации всегда сопровождался проблемными  ситуациями в области социальных отношений и личностной экзистенции. Для того, чтобы адекватно диагностировать эти ситуации, недостаточно изучать город только с прагматической позиции, методами структурно-функционального анализа. Город - целостная, комплексная среда, обладающая не только витальным, но и личностно-смысловым модусом обитания человека. Горожанин не просто живёт в ней, он к ней относится, он воспринимает её на основе личностных диспозиций и интенций. В этом плане город следует рассматривать не как структурно-функциональный объект, а как феномен, возникающий в процессе интерференции территориально-поселенческих, социально-отношенческих и ментальных структур. Резервы познаваемости городской жизни находятся в области изучения механизмов взаимоперехода объективных и субъективных компонентов городской жизни. Изучение этой области предполагает «переопределение теории» с объектно-субъектных отношений – на процессы саморазвития и самоорганизации города и городских сообществ (1).

Другим методологическим недостатком традиционной урбанистики  является фрагментарность ракурсов изучения города – познавательная ситуация, когда город «раскладывается» на всё возрастающее и пересекающееся число подсистем. При этом исчезает индивидуальное своеобразие и понимание индивидуальных проблем конкретных городов.

Наконец, город постоянно меняется во всех отношениях, порождая новые и обостряя старые проблемы, «выскальзывает» из-под организационно-управленческого воздействия, актуализирует интеграционно-коммуникативные проблемы взаимодействия всех субъектов городской жизни.

Таким образом, необходимость феноменологического подхода к изучению города обусловлена: 1)континуальностью городской жизни, взаимопереходом объектных и субъектных структур жизнедеятельности, и вытекающей отсюда проблемой структурации жизненного мира горожан и локусов городской жизни; 2)многоликостью и уникальностью городов, обуславливающее постановку проблемы основания индивидуального своеобразия городов - проблема «духа города», специфики городской ментальности; 3)изменчивостью городской жизни и проблемой механизмов саморазвития городов как пространства коммуникации.

В связи с этим актуализируются следующие познавательные задачи.

Задача понимания поведения горожан предполагает использование феноменологической методологии, на базе которой можно уловить смысловую контекстуальность актуальной повседневности и мотивационной интенции современного горожанина. Город во всей его полноте невозможно познавать  как структурно-функциональный объект. Город есть интенциональный предмет – феномен, возникающий как конструкция сознания субъектов городской жизни, как пространство коммуникации, как диалог социокультурных сообществ.

Задача проектирования и прогнозирования городской среды и образа жизни включает в себя (а может быть начинается) конструирование образа города как семантического средства решения коммуникативной задачи – экспликации смыслов и перспектив совместного сосуществования. Конструирование образов городов как создание новых социокультурных проектов  - задача одновременно научно-инженерная и ценностно-мировоззренческая, поскольку проектирование среды обитания – это проектирование образа жизни и типа личности.

Задачу преодоления деструктивных феноменов городской жизни и поведения горожан в последнее время всё более связывают с изучением процессов разрушения личностных смыслов. Современные исследователи социально-психологических проблем городской жизни, начиная с Дж. Голда и С. Милграма,  понимание личностно-деструктивных феноменов всё более связывают с символическими и личностно-смысловыми обстоятельствами жизнедеятельности и общения, обращаются к идеям М.Вебера, Г.Зиммеля, В.Дильтея,  Э.Гуссерля и А. Щюца. Подчёркивается, что  для изучения реакций различных сообществ на стрессы городской жизни, искажения восприятия среды, чувства беспокойства и опасности, девиантного поведения, вандализма по отношению к среде обитания и др. большое значение имеет понимание картины мира субъектов городской жизни. С позиции феноменологического подхода восприятие и отношения к городу всегда опосредованы некоторой априорной смысловой конструкцией, формирующейся в структурах жизненного мира, разрушение которого чревато поведенческими аномалиями.

Объект феноменологической социологии города

Практические задачи управления (в широком коммуникативно-смысловом плане) жизнью города предопределили постановку и стимулируют развитие ряда теоретических проблем и задач, обсуждаемых в рамках феноменологической социологии. Внимание социологов вообще, урбанистов в частности к феноменологической методологии было обусловлено усилением ряда  характеристик социокультурной реальности современного общества, наблюдаемых прежде всего в больших городах. Речь прежде всего идёт о резко возросшей социокультурной мобильности и гетерогенности городских сообществ. Как пишет Н.М. Смирнова, в связи с бурной урбанизацией  главной задачей эмпирической социологии стало исследование процесса адаптации человека традиционной культуры к городской промышленной среде. Постановка ряда теоретических проблем практической адаптации мигрантов социологами Чикагской школы в дальнейшем закономерно привела А. Шюца к разработке феноменологической социологии(2).Изучение социокультурных реалий  городов позволит, на наш взгляд, операционализировать и наработать методики изучения как отдельных феноменов постмодернистского общества, так и социокультурных реалий современной России, для которой в немалой степени характерна ситуация перехода от одного типа общества – к другому.

Использование феноменологической методологии обусловлено прежде всего спецификой объекта, новым пониманием природы городской жизни  и поведения горожан. В современной урбанистике одним из первых об этом стал говорить Дж. Голд, оказавший большое влияние на её развитие. Он писал, что город «имеет двойственный характер: «объективной среды», или мира действительности, которую можно непосредственно измерить при помощи тех или иных средств, и «поведенческой среды», или мира сознания, поддающейся изучению лишь косвенным путем. Сколь бы неполной или выборочной ни была поведенческая среда, именно она, как и следует из ее названия, является основой принятия решений и совершения тех или иных поступков» (3). Поведенческая среда, неотделимая от городской морфологии, является полем формирования поступков. Поведенческая среда, наблюдаемая как совокупность поведенческих актов множества субъектов городской жизни, по его мнению, не хаотична. Основой понимания поведения горожан должен являться реляционный взгляд на пространственное поведение, согласно которому основой поведения является личностный смысл, формирующийся в конкретной ситуации. Один из основателей социальной феноменологии М. Мерло-Понти писал, что «Феноменологический мир есть не мир чистого бытия, но смысл, который проявляется на пересечении моих опытов и на пересечении моих опытов с опытами другого; благодаря сцеплению тех и других он, стало быть, неотделим от субъективности и интерсубъективности, которые составляют единое целое благодаря возобновлению моих прошлых опытов в моих настоящих опытах, опыта другого — в моем опыте» (4)Структурно-функциональная парадигма (в частности парсоновская концепция) игнорирует ситуационную обусловленность процесса институционализации (интериоризации ролей), – тот факт, что усвоение социальных ролей протекает по-разному в различных социальных контекстах. Трактовка природы социальной реальности как ситуационно-смысловой согласуется с феноменологическим пониманием  социального действия как интенционального переживания реальности. Поведение, понимаемое А. Щюцем как опыт сознания, наделяющий значением спонтанную активность, основывается на личном опыте и личных интересах человека. « Причинные связи в объективном мире переживаются субъектом как средства и цели, как препятствие и помощь для спонтанной активности мысли или действия. Они проявляют себя в качестве комплексов интересов…Система этих комплексов, которые соединены друг с другом множеством связей, субъективно переживаются индивидом как система его планов на конкретный день и час, для работы и отдыха…» (5). Поведение основывается на смысловой конструкции реальности из значимых для личности фрагментов окружающей среды в её единстве, слитности вещественных и идеальных компонентов. Опыт сознания не исчерпывает  опыт рационально-прагматического действия, а в феноменологии предстает как опыт переживания, как неразрывное единство предметности (Э.Гуссерль называет ее ноэмой), с личностно – смысловым содержанием акта восприятия предмета (ноэзой). В подобном единстве “тает”, по выражению Н.М. Смирновой, свойственное классической рациональности традиционное раздвоение познавательного процесса на “субъект” и “объект”.

Поскольку в феноменологической парадигме смысловая структура мира есть одновременно конституция и конструкция, то при  исследованиях необходимо отчетливо осознавать тот факт, что каждый индивид формирует свою особую социальную и физическую среду и именно на нее реагирует. Адекватное объяснение  поведения в определённой среде должно исходить из представления о среде как единстве морфологических и смысловых структур, а поведение представляться как взаимообусловленный процесса действия и результата.

Жизненный мир горожан как предмет изучения.

Интенциональные группы как единицы наблюдения

В процессе эмпирического изучения отношения к городу (в социологических опросах) в высказываниях респондентов различаются два аспекта: 1)прагматический - отношение к месту жительства с позиции пользы, витальных параметров среды; 2) аксиологический -  отношение к образу жизни с позиции структуры личности, её потребностей, интересов, ценностей. Первый аспект характеризует ориентации горожан на достижение определённого уровеня жизни. Второй - характеризует личностную позицию горожанина и, в конечном итоге, - ориентацию на определённый стиль жизни – понятие, эксплицирующее сущность поведенческих различий в современном городском обществе. Этот социологический факт уже свидетельствует о сложной структуре мотивационного отношения к городу как к феномену, а не просто как к объекту удовлетворения витальных потребностей. Принципиально важной для понимания поведения горожан является, на наш взгляд, методологическая идея феноменологии о единстве и взаимообусловленности предмета и смысла в сознании и поведении, интенциональном отношении к городу как среде обитания. Структуры жизненного мира не различаются на материальные и идеальные, на действительно существующие и существующие в виде проекта, мечты или фантазии. Для человека они все одинаково реальны и составляют его «жизненный план» (А. Щюц). Изучение жизненного мира, по мнению А. Щюца, возможно через выявление адекватных данному субъекту интересов, которые «высвечивают», «озаряют смыслом» фрагменты реальности и являются опорными точками жизненного пространства и поведения. «Другими словами, именно интерес определяет в равной мере, какие из элементов онтологической структуры предданного нам мира и актуального запаса знаний будут релевантными для субъекта в его усилиях справиться с ситуацией…, найти своё место в ней и как-то овладеть ею. Эта форма релевантности получает у нас название мотивационной релевантности, поскольку субъективно она переживается как мотивация для осмысления ситуации и овладения ею» (6).

Если феноменология социального мира – это попытка построить общую теорию коммуникации посредством прояснения систем релевантности, то феноменология города – это попытка изучить коммуникативное пространство горожан. Преодоление деструктивных феноменов поведения и развитие коммуникативного пространства города связано, по мнению феноменологически ориентированных социологов с изучением систем релевантности. Релевантный – личностно-различимый, обладающий личностно-смысловой значимостью фрагмент реальности, сегмент жизненного мира. Соответствие систем релевантностей означает, что Мы оба отбираем и интерпретируем общие объекты и их характеристики одним и тем же способом.   Ненормальное (девиантное) поведение – это поведение  соответствующее другой системе релевантностей. Непонимание и разсогласованность действий проистекает из различий в структурах жизненных миров: «Вывод о том, что мои коллеги сошли с ума, означает, что они попали в мир, больше не являющийся нашим общим миром повседневной жизни» (7). Практические задачи создания единого коммуникативного пространства (что особенно актуально и реально осуществляется в городах) предполагают разработку теоретических проблем, связанных с изучением жизненного мира горожан. Эмпирически это выглядит как описание структур повседневности. В обыденном словоупотреблении “повседневное” – это то, что близко и привычно, обыденно и старо, как мир. Это наши привычки, манера говорить, воспринимать жесты другого, – все так называемые “не замечаемые” консервативные и устойчивые феномены, принимаемые как сами собою разумеющиеся. Социальная феноменология, т.о. , придает первостепенное значение тому, как люди в повседневных рутинных взаимодействиях осмысливают, создают и воспроизводят то, что традиционная социология именует социальными структурами.

Если повседневность является, по выражению Б. Вальденфельса, «плавильным тиглем рациональности», то в повседневности городской жизни «выплавляются» «матрицы сопряжения материализованных социальных структур и подстроенных к ним телесных навыков» поведения (8) Так, например, чтение в московском кафе столь же нетипично, как в парижском метро. Это объясняется тем, что посещение кафе в Москве центрировано прежде всего на приеме пищи, тогда как в Париже в эту интенцию почти всегда встраиваются коммуникативные мотивы, которые ее переопределяют.  Единство и цельность городской среды в восприятии субъекта приводит к тому, что морфология городской территории становится порождающей грамматикой поведения. (9)

Изучение социальной реальности как опыта повседневной жизни предполагает «вчувствование» в чужие значения, культурные горизонты сообществ(Дж. Мид, Р. Парк, А. Шюц). В основе этого лежит коммуникативная процедура аналогизирующей апперцепции или аппрезентации. Аппрезентация конституирует функциональные сообщества одного восприятия, которые мы предлагаем обозначить как интенциональные группы - совокупности людей, обладающих общностью отношения к городской среде (локусом среды) и относительно гомогенным образом города как схемы восприятия и поведения (Gestalt). В самом общем виде интенциональные группы характеризуются: 1)общностью личностно значимых предметов, на которые направлена активность, жизненная энергия; 2)общностью  референции предметов городской жизни; 3)общим смыслом поступков. На наш взгляд, субъектами современной городской жизни являются не столько традиционно-статусные, сколько интенциональные группы, которые идентифицируют себя с различными локусами среды, живут в разных измерениях социокультурного пространства. Понимание сущности качественных различий интенциональных групп и локусов из обитания поможет, на наш взгляд, лучше понять поведение горожан и социокультурные процессы в городах, а значит и в современном обществе.

Восприятие как процесс символического конструирования среды, как смысловое поле

С точки зрения феноменологии не существуют отдельно взятые, изолированные объекты восприятия. Восприятие есть процесс конструирования реальности посредством придания значимости её отдельных фрагментов. Образы восприятия – это всегда некоторый социокультурный проект. «Единство объекта основано на предчувствии какого-то неизбежного порядка, который разом даст ответ на сокрытые в пейзаже вопросы, оно разрешит проблему, поставленную в форме всего лишь какого-то смутного беспокойства, упорядочит элементы, которые не принадлежали до сих пор одному и тому же миру…»(10). Городская среда – это хаос предметов, значений, масштабов, смыслов. Личность из этого хаоса выбирает значимые для неё фрагменты и создаёт из них  порядок, свой локус пребывания. Или не создаёт. И тогда душа её бесприютна, а окружающая среда бессмысленна и враждебна. В такой среде человеку жить тяжело и живёт он, поэтому, часто плохо и неправильно. «Звеньями, скрепляющими собой нормальную жизнь опыта, являются типика и релевантность. Типика есть то, что придает опыту определенную форму   всеобщности, и этот процесс унификации (типизация) направляется определенными интересами, которые одно выделяют в качестве значительного, а другое оставляют в стороне как нечто второстепенное и лишенное значимости» (11). Вслед за В. Каганским  мы понимаем городскую среду как ландшафт, как осмысленную среду, как композицию мест, пронизанных смыслом живущих в них людей. Ландшафт - единство пространства, вещей и смыслов. Жизнь-в-ландшафте - это  один из способов обретения-восстановления-наращивания единства собственного жизненного мира (12). Ландшафт - среда обитания, условие осмысленности  жизни. Но смысл одновременно и ценность: люди хотят жить в определённом ландшафте, полагая это одной из ценностей жизни. Ясно, что для потомственного горожанина, вчерашнего мигранта, жителя пригородной деревушки, бродяги-бомжа, менеджера, проектировщика, художника-пейзажиста и т.д. будут существовать не просто разные образы одного и того же ландшафта – будут существовать разные миры, реальности. Ландшафт существует и постигается в разных подходах, культурных практиках, установках, ориентациях; он разный для представителей различных интенциональных групп.

Резюмируя вышесказанное можно обозначить следующие особенности феноменологического восприятия городской среды, которые следует учитывать в эмпирических исследованиях.

Континуальность среды. Окружающая жизненная среда не совокупность дискретных объектов, а некоторая протяжённость, взаимосвязь и взаимопереход территории, пространства отношений, событий и ситуаций. Изменение одного приводит к изменению всей среды. Территориальная, социальная и культурная мобильность взаимосвязаны.

Процессуальность среды. Городская среда – поток изменений, смена ситуаций, непрерывный спектакль с разными действующими лицами и сменой декораций. Город – непрерывная и нескончаемая последовательность «драматургических действий» самопрезентации горожан. Циклические процессы – не характерны для городской жизни.

Интерпретативность среды. Городская среда – продукт интерпретационной деятельности. Горожане придают определённые значения окружающим их предметам, событиям, процессам. Совокупность значений формирует, создаёт ситуацию(ии). Ситуация  определяется социально как система интерсубъективных значений и интрасубъективных смыслов, поэтому ситуация имеет не только гносеологический и аксеологический, но и онтологический аспект. Онтология городских ситуаций носит семантический характер и существует в форме «текста». «Текст» интерпретируется и анализируется в аспектах предметности (знака) и коммуникативности (значения и смысла). В плане интерпретативности городскую среду можно характеризовать в понятиях семантической ёмкости, семантической конвенциональности, семантической выразительности.

Реляционность среды. Все предметы среды существуют не сами по себе, а как элементы событий. Характер их значимости обусловлен контекстом всей жизни. Предметы свидетельствуют, напоминают о том, что было. Город запечатляет и хранит в своей предметной сфере события, историю, дела и мысли людей. Город – опредмеченный «текст истории», он помнит, напоминает и рассказывает. В то же время события, как значимая система действий существуют в смысловом контексте при утрате которого отдельные фрагменты городской среды утрачивают свою выразительность или даже исчезают для восприятия.

Интенциональность среды. Городская среда одновременно и продукт и источник интенциональной активности. В восприятии, сознании горожанина территориальные места сливаются с пространством отношений и символикой места, уходящей в глубь индивидуальной жизни и истории. Одно наслаивается на другое. Возникает качественное единство всех аспектов среды, обладающее индивидуальным своеобразием – локусы среды.

У каждого человека, группы – свои локусы, люди живут не вообще в пространстве, а в локусах пространства. Локусы среды, по сути, являются локусами личностного бытия - личностно значимыми местам, которые люди наделяют определённым значением и смыслом. Локус среды – это конструкция жизненного пространства, созданная человеком из материальных и духовных аспектов экзистенции, одухотворённое место. И если у человека его нет, то нет жителя, а есть проживающий на данной территории. Локусы среды хранят социокультурный опыт своих жителей. Есть локусы, возвышающие человеческое достоинство, способствующие личностному росту, а есть унижающие и тревожно-раздражающие. Урбанисты давно отмечали наличие в городах неблагоприятных локусов проживания. Возникновение их –  результат пересечения  многих обстоятельств (социальный состав населения, уровень жизни, степень благоустройства и многое другое). Научное изучение среды обитания, на наш взгляд, должно включать в себя теоретико-аналитическое и практико-эмпирическое выявление и описание локусов среды как структурных элементов жизненного мира горожан. Локусы личностного бытия  наполняются самым ценным для горожан содержанием. А процедура ценностного выбора всегда сопряжена с рефлексией и поступком. Каковы основания этого выбора? – Вот важный вопрос для понимания поведения горожанина. Какие предпочтения характерны для тех или иных социальных групп? – Вот вопрос социолога. Проблема оснований и механизмов различения, выбора и конструирования локусов среды связана с комплексом практических проблем определения критерия значимости городских мест. Наряду с историко-географическим, административным, социально-функциональным основаниям локализации и критериями центральности становится актуальным и ландшафтное (ценностно-смысловое).

Отправной теоретической точкой социологии ландшафта является аксиома, что среда обитания содержит, несёт в себе результаты, последствия пребывания, жизнедеятельности человека. Речь в данный момент идёт не о экологических последствиях, а о пребывании человека как социокультурного и экзистенциального существа: среда «впитывает» в себя думы и чувства, отношения и надежды, ценности и традиции – в целом – жизни  и судьбы людей. Особенно это очевидно в городских поселениях. Социологи чикагской школы со всей серьёзностью поставили вопрос о необходимости изучения социокультурной экологии городов, о чём одним из первых начал говорить Г. Зиммель. Дж. Голд писал о «духе места», С. Милграмм – о ментальном измерении городской жизни. Вопрос о влиянии социокультурной активности населения на среду проживания ставился и изучался такими отечественными учёными как Т.М. Дридзе, В. Глазычевым, В. Каганским и др. Среда обитания не только «впитывает» в себя результаты жизнедеятельности людей, но и оказывает на них обратное влияние. Среда, особенно городская, оказывает личностно-формирующее влияние на проживающих в ней людей. В общем виде эта мысль достаточно тривиальна, однако конкретные механизмы опредмечивания-распредмечивания социокультурного потенциала городской среды исследованы весьма слабо. Одним из теоретических конструктов изучения данного вопроса, на наш взгляд, может являться понятие ландшафта.

Целью социологии ландшафта является обнаружение (теоретическое выделение) интенционально-ландшафтных групп - т.е. групп людей, отношение которых к городу обусловлено определённым характером направленности на объекты городской среды, вытекающих (детерминированных) определёнными ценностно-смысловыми ориентациями (установками). Представители этих групп имеют свой культурный ареал обитания и свои устойчивые модели поведения. Окружающая среда, в данном случае городская, неодинаково воспринимается оценивается и используется людьми. Это очевидное обстоятельство должно быть теоретически и эмпирически эксплицировано в виде обсуждения проблемы ценностно-смыслового зонирования среды и социокультурных стратегий средового поведения интенциональных групп: как воспринимается ландшафт и чего от него хотят представители различных интенциональных групп? Для обсуждения и исследования выдвигается тезис:отношение к ландшафту - интенциональное единство ценностной диспозиции и ориентирующего смысла.

Для каждого человека существует задача ценностно-смыслового (ландшафтного)  зонирования среды. Поступок всегда фундирован переживаниями опыта (ценностная диспозиция), но одновременно он всегда устремлён в будущее (обладает ориентирующим смыслом). Чтобы понимать и объяснять поступки горожан по отношению к городским объектам необходимо исследовать то и другое. А. Щюц писал: «Конструируя типы действия современников (не партнеров), мы приписываем более или менее анонимным участникам набор инвариантных мотивов, управляющих их действиями.  Эта конструкция взаимосвязанных поведенческих моделей оказывается конструкцией взаимопереплетенных «для-того-чтобы» и «потому-что» мотивов, воспринимающихся как инвариантные» (13).

Образ города как порождающая структура восприятия и поведения

Фрагменты городской среды - это «предметы в возможности», для реализации которых необходим акт идентификации, т.е. подведения нового переживания под уже известную схему. Феноменологически это означает, что мы идентифицируем предметы не потому, что они таковы «на самом деле» или во внешнем мире, а потому, что наш опыт типически сконструирован так, что мы можем применить зарекомендовавшие себя критерии к новым ситуациям. «Все, что встречается нам и затрагивает нас в восприятии, предстает перед нами в  контексте определенной стимульной конфигурации, как образ [Gestalt] на определенном фоне, включенный в некоторое центрированное, перспективно  ориентированное поле вместе с его пространственными и временными горизонтами и, в конечном счете, соотнесенный с объемлющей почвой и горизонтом соответствующего жизненного мира. Значимость того, что выделяется из этого общего поля в качестве особой темы, определяется спецификой различных интересов. Вместе с тем оно сгущается до определенной повторяемой типики, подчиняется условиям нормализации и в конечном счете воплощается в определенных привычных структурах…» (14).

Личный опыт смысловой ориентации в пространстве превращается в естественный порядок его восприятия и становятся инерционной системой отсчета, естественной установкой, порождающей  различения локусов среды первоначально на уровне чувств: уместности/неудобства, спокойствия/бурления, комфорта/тревоги и т.д.  Образ города – семантическая конструкция (система знаков), задающая схемы восприятия города  (являющаяся одновременно и сенсорно-информационным фильтром), на основе которых отбираются значимые аспекты и предметы городской жизни. Целью изучения образа города является обнаружение релевантных (субъектно различимых, значимых) семантических средств для различных субъектов городской жизни, что позволит прогнозировать характер и направленность их активности. Общей задачей исследователя является представить себе образ города, адекватный субъекту восприятия. В основе понятия «образ города» лежит идея единства, взаимообусловленности среды и образа жизни. Образ города существует не в виде ясной когнитивной схемы, а в виде слаборефлексируемых ментальных структур, одновременно мыслительных, сенсорных и поведенческих. Эвристический смысл изучения образа города – рассмотрение его как фактора поведения. Это фактор особого рода, особенность его в том, что он не обладает жёстко детерминистским характером, оказывает опосредованное влияние на поведение. Однако влияние это существенно и есть основания предполагать, что возрастающее, в силу увеличения значимости символических структур и механизмов идентификации и мобильности. Специфика действия образа города как фактора поведения заключается, на наш взгляд, в том, что его действие основано не столько на нормативно-императивном механизме, сколько на когнитивно-селективном: образ города возникает в процессе организации информации прошлого опыта и актуально поступающей информации, которая обрабатывается, приобретает некоторую структуру, становится информационным фильтром и, тем самым, фактором, организующим поведение – через избирательность отношения, через возникновение самоорганизующихся «структурирующих структур» - Habitus-ов как социальности, инкорпорированной в тело (П.Бурдьё).

Образ формируется в определённой степени спонтанно, из хаоса впечатлений, но кристаллизуясь,  создаёт некоторую очевидность как понимание порядка, как интенцию на определённый образ жизни, на систему определённых значений и смыслов. «То, что   называют социальным жизненным миром, в обстановке и в последовательности   эпизодов опытного восприятия жизни большого города принимает конкретную форму,   а благодаря этому и сама жизнь большого города становится индикатором   определенной формы порядка…»(15).

На фоне такого понимания образа города можно выделить ряд его функций, а значит и более объёмно увидеть и понять поведение горожан. Кратко обозначим функции  образа города.

Прагматическая функция. Адекватный образ города просто практичен, он позволяет правильно ориентироваться и на территории и в пространстве отношений. Но у людей разные представления о пользе, поэтому и разная прагматика отношения к городу. Образ города возникает в процессе осознания прагматических целей. Образ города участвует в процессе осознания прагматических целей.

Социлизационная функция. Социальные нормы, которые усваивает человек – это нормы непосредственного окружения. Образ города включает в себя представления о нормах поведения в городе вообще. В то же время каждому городу присуща своя специфика нормативности, представления о «нормальном» и «правильном». Города и горожане сильно отличаются друг от друга по нормам поведения.

Мировоззренческая функция. В картине мира образ среды обитания играет далеко не  последнюю роль. Первоначальные впечатления о мире и людях связаны с непосредственным окружением. Его значение подчёркивается выражением «малая родина». Патриотизм горожанина непосредственно связан с чувством любви и гордости к своему городу.

Коммуникативная функция. Помимо семантико- символической функции, отмеченной выше, можно ещё отметить фатическую – контактоустанавливающую - единый образ территории, города может явиться основой территориального сообщества: соседства, землячества и т.п.

Функция личностной самореализации. Образ города – это прежде всего конструкция личностного пространства: пространства отношений, связей, значимых предметов и фрагментов городской среды. Личностно значимые аспекты жизни определяют и траекторию территориальной мобильности. «Мой город» – это «Я в городе». Город не только даёт возможность, но и интенсифицирует личностный рост ситуацией социокультурной гетерогенности.

6) Магическая функция. Город завораживает многим, в том числе и своими тайнами. Город всегда загадка – «лабиринт», идя по которому сталкиваешься со многими неожиданностями и переживаешь превращения. Увеличение значимости данной функции отмечают в последнее время ряд урбанистов. Некоторые из них связывают с этим феномен джентрификации.

Методические аспекты изучения интенциональных групп

Согласно Э. Гуссерлю, феноменологический метод осуществляется исключительно в рефлексии сознания на свою собственную “жизнь”. Феноменологический метод имеет дескриптивный, а не каузально объясняющий характер. Это не какой-то специальный метод, а поисковая стратегия, направленная на выявление аналогичных способов восприятия жизненной среды.

«Классическая социология занимается эмпирическими исследованиями с помощью стандартизированных, объективных методов и через дедуктивные заключения приходит к знаниям; романтическая - открывает предмет интуитивно, она с фантазией выдумывает свои вопросы и творчески устанавливает методы». (16) М. Вебер, введя понятие идеального типа как объяснительной конструкции, как мысленного эксперимента, говорил о них как «образах фантазии». А. Щюц, развивая его метод, говорил о типизации как создании смысловой взаимосвязи между предметностью и мотивом – мотивационной интенции. Целью исследователя является выявление устойчивых схем толкования и определения ситуации, которые являются стратегиями поведения и взаимодействия с различными аспектами жизненного мира и среды обитания. Методической задачей является реконструкция стратегии, которые выбирают представители культурного окружения, чтобы обеспечить свою идентичность, свою общность с другими и свое отличие от других. Метод получил название «аналитическая индукция» - поиск типичных для определённых интенциональных групп семантических единиц описания ситуации, поскольку именно язык воплощает опыт опредмечивания, конструирования интенциональной предметности.  Различные языки – это различные способы видения мира, а не различные способы говорить об одном и том же. В речевой практике повседневности элементы речи приобретают специфически-ситуационное (эмерджентное) значение, отражают коммуникативный контекст и проясняют интенциональную направленность субъекта социального действия.

Единицей анализа в таком методическом контексте является интенциональная группа как сообщество однородного восприятия жизненной среды.

Признаками (единицами наблюдения) интенциональных групп являются: тезаурс – набор семантических средств для выражения и понимания смыслов, коммуникативная интенция - равнодействующая мотива и цели коммуникатора, коммуникативная компетенция - мера готовности к адекватной интерпретации коммуникативных намерений, понимание замыслов партнеров по общению, атенционная способность к коммуникации – готовность внимать партнеру и, адекватно целям общения, оперировать текстуально организованной смысловой информацией - то есть способность к активному диалогу, способность овладевать элементами порождаемой и интерпретируемой смысловой информации и навыками адекватного целям общения и взаимодействия оперирования такими элементами, способность к осознанию и преодолению смысловых стереотипов, заключенных в готовые языковые формулы.

Эмпирическими индикаторами (единицами счёта) интенциональных групп могут являться: семантические ряды высказываний о городе (характер подбора слов, характер расположения слов, семантический дифференциал и др.), характер и ранг личностно значимых предметов, личные планы и перспективы, характер социальных контактов (с кем, зачем, как часто, как много и т.п.), показатели бюджета времени (на что человек тратит своё время), иерархия предпочтительности городских мест (где человек чаще бывает, куда его влечёт и тянет в чувствах и мыслях), доминирующий тип эстетической референции городской среды (город как парк, город как транспортно-техническая система, город как архитектурный ансамбль, город как музей, исторический объект, город как сцена личностной презентации, город как театр импровизации и многое другое). Для различных интенциональных групп характерны свои эмпирические индикаторы, которые могут быть выявлены лишь в ходе полевых исследований.

Цитируемая литература:

1)        Г. Н. Канклини. Городские культуры в конце века: антропологические перспективы. \\ Международный журнал социальных наук. 1998, т. 6, № 20.

2)        Н.М. Смирнова. От социальной метафизики к феноменологии естественной установки (феноменологические мотивы в современном социальном познании). М. 1997.

3)        Дж.Голд. Основы поведенческой географии. М. 1990, с. 28.

4)        М. Мерло-Понти. Феноменология восприятия. С.-Пт. 1999,с. 19.

5)        А. Щюц. Некоторые структуры жизненного мира. \\ Философия языка и семиотика. Иваново. 1995, ,с. 219-220

6)        А. Щюц. Некоторые структуры жизненного мира. \\ Философия языка и семиотика. Иваново. 1995,  с.220.

7)        П. Бергер, Т. Лукман. Социальное конструирование реальности. М. 1995, с. 47.

8)     А. Бикбов. Москва\Париж: пространственные структуры и телесные схемы. Логос. 2002 03-              04 (34)), с. 156.

9)     А. Бикбов. Там же, с. 161.

10) М. Мерло-Понти. Феноменология восприятия. С.-Пт. 1999,с. 41.

11) Б. Вальденфельс. Одновременность неоднородного. Современный порядок в зеркале    большого города. Логос. 2002 03-04 (34), с. 342.

12) В.Л. Каганский. Ландшафт и культура. \\ Общественные науки и современность. 1997, № 1.

13) А. Щюц. Структура повседневного мышления. \\ Социологические исследования. 1998, №    2, с.136.

14) Б. Вальденфельс. Там же, с. 336.

15) Б. Вальденфельс. Там же, с. 344.

16) Х. Абельс. Романтика, феноменологическая социология и качественное социальное    исследование. \\ Журнал социологии и социальной антропологии. 1998, том 1, №1

Х. Делитц. Социология архитектуры

Хайке ДЕЛИТЦ

АРХИТЕКТУРА В СОЦИАЛЬНОМ ИЗМЕРЕНИИ

Социологические исследования, № 10, Октябрь 2008, C. 113-121

Социология до сегодняшнего момента не сделала своим объектом архитектуру в той мере, как, например, это имело место с литературой, религией, искусством, техникой, урбанистикой. Кроме того, в рамках ни одной из социологических теорий не предпринималось попыток сформулировать проблематику социологии архитектуры и разработать соответствующие методы. С 1945 г. в Германии под влиянием чикагской школы США (изучавшей, прежде всего, проблемы конфликтов в городе, урбанизации, сегрегации, адаптации и т.п.) разрабатывались в основном концепции социологии региона, пространства, города. В противовес этим подходам и стала формироваться собственно социология архитектуры. Первое учебное пособие опубликовала Б. Шеферс в 2003 г. [1]. Двумя годами позже уже в программной форме соответствующую проблематику изложили Й. Фишер [2] и Г. Шуберт [3]. Теоретическое сравнение на примере одного конкретного объекта и места (Потсдамская площадь в Берлине) было предложено тем же И. Фишером и М. Макропулосом [4]. Первое заседание секции социологии архитектуры Немецкого общества социологов состоялось в 2005 г. [материалы опубликованы в: 5]. Второе заседание этой секции на тему "Современная архитектура с точки зрения социологических теорий" прошло в Дрезденском техническом университете в апреле 2006 г. [6]; тогда же состоялось первое официальное собрание рабочей группы "Социология архитектуры" Немецкого общества социологов.

Среди "классиков" социологии города после 1945 г., оказавших влияние на становление социологии архитектуры, следует назвать имена Х. Р. Бардта и Р. Кёнига, за которыми последовали публикации ряда авторов, исполнителей конкретных исследовательских проектов. Но они рассматривали в первую очередь город, но не собственно архитектуру. Позднее, в 1972 г. появилась важная специальная статья Х. -П. Турна [7]. Позднее к обсуждаемой проблематике обращались специалисты по социологии культуры: М. Макропулос Й. Фишер, В. Пригге; по социологии города: Г. Шуберт, Б. Шеферс, Х. Хойзерман, Й. Дангшат, В. Сибель, Х. Боденшатц. В международной социологии интересующий нас аспект затрагивался в работах С. Сассен, а тендерной архитектуры - у К. Дёрхёфер, Сузан Франк, К. Вереш. Из ученых, занимавшихся эмпирическими исследованиями, назову Филиппа Будона ["как живется в постройках Ле Корбюзье" - 8], не касаюсь других дисциплин, близких к социологии архитектуры -теория архитектуры, психология, литературоведение.

Объектом социологии архитектуры стал сам феномен зданий и сооружений, а также разработка теоретических направлений в архитектуре, изучение места и роли пространства в социологии и исследованиях культуры. Возник даже соответствующий термин - "архитектурный поворот", и сегодня все больше социологов занимаются различными сторонами этих проблем, пытаясь сформулировать объект и предмет социологии архитектуры. Кроме того, в последние годы стал проявляться активный интерес к социологии пространства [10]1 и ландшафтной архитектуры [11]. Я упоминаю только программные тексты; затрагивались, конечно, и более частные аспекты. Предпринимались попытки отрефлексировать весь комплекс проблем теории архитектуры посредством социологии [12]. В целом, социологи во всем мире, кажется, всерьез заинтересовались социологией архитектуры, хотя мне неизвестны данные о наличии кафедр социологии архитектуры, соответствующих учебниках, о проведении форумов социологов на международном уровне и т.д.

Уместно напомнить, что классиков социологии, по меньшей мере, Мориса Хальбвакса и Георга Зиммеля, занимала проблема архитектурного облика современных им городов. Но предметно попытались связать современное общество с формами и содержанием архитектуры, в первую очередь, такие знаковые для социологии своего времени фигуры как Вальтер Беньямин [13], Эрнст Блох [14], Норберт Элиас [15] и Мишель Фуко [16]. Социологический подход данных авторов к архитектуре не предписывает архитектуре - с точки зрения социологии культуры - "исторических социальных функций" [17]; скорее наоборот. Социология архитектуры в понимаемом и предлагаемом здесь смысле выступает как социальный анализ (а затем и критика) архитектуры; кроме того, в ней вполне уместны попытки анализировать и тенденции в теории архитектуры. Примеру названных мыслителей последовали менее известные ученые-одиночки. Однако ни первые (в некотором роде классики социологии), ни вторые не выделяли объект социологии архитектуры и не стремились создавать соответствующую систематическую теорию.

Вопрос о соотношении социологии с архитектурой и с теорией архитектуры можно рассматривать с нескольких точек зрения. Прежде всего, необходимо помнить о специфике социологии в ряду других научных дисциплин: в нее входят целый ряд дисциплин специальных. Под этим углом зрения, социологию архитектуры можно понимать как раздел социологии, в центре которого находятся архитектура и теория архитектуры как объекты, опосредующие общество и изучаемые им. Особенность всей социологии состоит в ее мультипарадигмальном характере. Как и все социальные явления, с этой позиции архитектуру и теорию архитектуры можно анализировать через призму множества несводимых друг к другу, часто диаметрально противоположных социологических теорий. Связанные с этим фактом возможные подходы в каждом случае реализуются в эксплицитных или имплицитных социальных теориях в зависимости от того, какие отношения кладутся в основу социологической сути конкретного явления - обмен, коммуникация, доверие, конфликт и т.д. Вследствие этого, спектр теорий, применяемых социологами к архитектуре, расширяется, что можно проиллюстрировать упомянутой выше статьей И. Фишера и М. Макропулоса о Потсдамской площади Берлина - с точки зрения семи разных социолого-теоретических подходов [4]. Число разделов социологии, которые можно связать с архитектурой, этим не ограничивается. В дополнение к вышеуказанным, в данной статье я излагаю свой, системный подход: рассматривать архитектуру главным образом как "средство отражения социальных процессов" [подробнее см.: 18]. В конце статьи показано, как при помощи социологии архитектуры можно анализировать архитектуру общества и что можно выявить благодаря такому анализу.

Социология архитектуры с точки зрения социологических теорий и специальных социологических дисциплин

Архитектура и теория архитектуры в рамках теоретической социологии. Начну с идей, имплицитно значимых для социологии архитектуры. У В. Беньямина есть работа, анализирующая облик капиталистического общества в традициях марксистской социологии на примере парижских улочек XIX в. Архитектура здесь выступает как "важнейшее свидетельство скрытой мифологии" названного общества - в переулках соединяются современность, прошлое и возможное будущее [13]. Когда исследователь посещает переулки, пережившие свою эпоху, он находит, подобно археологу, сохранившуюся историю ушедшего общества. В этих архитектурно-пространственных формах ему являются новые социальные типы, которые влияют на современное общество благодаря "умиротворенной атмосфере": прогуливающийся фланёр медленно пробирается сквозь джунгли товаров, выставленных в продуманно расположенных витринах. Потребности, мировосприятие и образ потребительского общества меняются под действием этой специфической архитектуры переулков, пассажей, улиц и домов. Зигфрид Кракауер усмотрел в архитектуре берлинских пассажей "мраморную братскую могилу" буржуазного общества [19]. Эрнст Блох, с одной стороны, усмотрел в тенденции сооружать здания в форме кораблей конец архитектуры буржуазного общества, с другой, - дал определение фантазий архитекторов, назвав их социально реализованными утопиями [14]. Эти авторы в духе марксистской критики идеологии, исторического материализма, присущих социологам "Франкфуртской школы", считали архитектуру проявлением нарождавшегося общества позднего капитализма. Соответственно их взгляды на функции теоретических поисков в архитектуре представляли собой критику определенной идеологии, эпоху появления "дизайна" они квалифицировали как исторический закат, а скрытый экономический смысл архитектурного "бытия" современного им общества анализировали с позиций материализма.

М. Фуко изучал социально-психологическое воздействие архитектуры тюрем, исправительных учреждений, фабрик и казарм [17] в рамках французской традиции анализа производства "власти", сложившейся под влиянием Фридриха Ницше. Норберт Элиас исследовал придворные "структуры жилых зданий как показатель общественных структур" в рамках фигурационной социологии, а также - изучения процессов становления цивилизации [16]. В работе "Придворное общество" он анализирует, прежде всего, процессы в дворянских придворных кругах самодержавной Франции. Дворцы и замки французской аристократии рассматриваются под углом зрения их общественной функции с учетом разницы поколений и пола. Вслед за ним П. Глейхманн создает "Жилье с учетом телесных потребностей", - работу, описывавшую возникновение и развитие традиций гигиены и сексуальной жизни на материале архитектуры [20]. Цивилизационная и фигурационная социология, переняв многое из трудов Элиаса, исследовала архитектурную планировку и застройку как отражение особенностей общества, проходящего этапы становления цивилизации и создающего взаимные зависимости и обязательства. Последние из придворной жизни были позднее перенесены в буржуазное общество, в модерн начала XX века и в современность.

Говоря о теории архитектуры, упомяну, что Д. Беккер под влиянием Н. Лумана и в сотрудничестве с ним предложил дифференциально-теоретический анализ архитектурной семантики, вытекавший из системно-теоретического направления поисков Лумана [12]. Системная теория у него изучает не саму архитектуру, а "коммуникации" по поводу архитектуры. Этот подход соответствует методам, применяемым в социологии науки, например, анализу текстов, воспринимаемых как самонаблюдение со стороны общества. Порожденное системно-теоретическим подходом семантическое учение своей целью ставит исторический анализ общества, исходя из гипотезы о корреляции социальной структуры и ее проявляющейся в ней семантики. Теория архитектуры рассматривается в свете признаков автономизации ("раздифференциации", обособления, о которых много писал Н. Луман), связанной с результатами процесса познания, со спецификой все усложняющегося общества. Об обществе через его архитектуру узнать невозможно ничего, кроме его комплексности, сложности. Согласно этой точке зрения, архитектуре не присущи функции, эстетика и значимость. Дифференциально-теоретический подход разрабатывает вопрос о сути архитектуры на базе принципа "ограждения с целью защиты в пространстве".

Институциональная теория в социологии рассматривает архитектуру как "институциональный механизм", прочно задающий индивидам определенный социальный порядок и позволяющий при этом реализовывать архитектурные идеи [21]. В градостроительстве и архитектуре, в частности, в разделении мест пребывания женщин и мужчин, исследователи, придерживающиеся тендерной социологии, находят подтверждения утверждаемым их теоретическими построениями принципам разделения труда и иерархии по половому признаку [Напр.: 22]. Помимо указанных подходов есть и иные социологические подходы, интересные в плане применения к архитектуре. Так, с точки зрения структурализма, архитектуру следует рассмотреть как систему знаков, аналогичную языку (с учетом теоретической сущности архитектуры), смысл которой возникает в ней самой, в системе синтагматических и парадигматических смещений.

Спектр социологических дисциплин, применимых к архитектуре и ее теории. Социология профессий (в плане изучения профессиональной группы архитекторов) занимается вопросами статуса и функций, притязаниями на иерархию в среде архитекторов и теоретиков архитектуры. Социология науки анализирует архитектуру и теорию архитектуры с точки зрения институциональных отношений с другими отраслями науки, ее становление и упорядочение, взаимодействия с ведущими отраслями науки. Социология будущего может изучать системы архитектурных проектов и утопий. Рассматривать теорию архитектуры можно с точки зрения всех направлений в социологии знания. Классики социологии знания (М. Шелер, К. Мангейм) изучали, в каких социальных условиях и для каких социальных групп проектировали архитекторы и как соответственно этому они описывали свои проекты, формулировали сущность теории архитектуры.

Рассмотрев возможности применения некоторых теорий социологии и специальных социологических дисциплин к социологии архитектуры, представлю собственный подход к данному вопросу. Он основывается на концепции философской антропологии, культурологической теории и социальной теории в ее антропологической части. С точки зрения теорий общества, эти концепции открыты, каждый из подходов только формируется. Также речь пойдет о системном подходе к социологии архитектуры.

Архитектура как средство отражения социальных процессов. Теория архитектуры с точки зрения философской антропологии

Предлагаемая системная концепция социологии архитектуры понимается как раздел социологии, отличающийся собственным предметом исследования, а также своей теоретической основой от существующих разделов науки, социальной теории, и выбирающей сооружения в качестве своего объекта. В отличие от социологии города, региональной социологии, социологии планирования, жилища, объектом социологии архитектуры следует считать сооружения и постройки в их реализованном виде.

Эмпирические исследования в рамках этого подхода ориентированы на изучение структуры общества и механизма социализации через рассмотрение архитектуры этого общества. Главной задачей социологии архитектуры является анализ современного общества с точки зрения облика (не структуры) города. При этом предполагаются взаимно пересекающееся родство архитектуры и социальных процессов. Аналогичным образом Макс Вебер писал о родстве "способствующих взаимной адекватности" пуританских взглядов с капиталистической этикой [23].

Кроме того, я рассматриваю архитектуру как средство отражения социальных процессов, особенно вопросы "пересечения" архитектуры и социальных процессов, их взаимного влияния. Архитектура как средство отражения культуры XX века - это точнейший сейсмограф общественных изменений. Она делает их наглядными, представляет и воспроизводит их. Предположение о существовании влияния архитектуры на облик общества не ново; сама архитектура строится на этой посылке со времен "венского модерна". Архитектура, можно сказать, претендует на роль конструктора вариантов новой среды. Это касается и устремленной вверх ("воздушной") архитектуры, "мега-архитектуры" 1960-х гг., и современности. Однако архитектуру достаточно редко рассматривают с социологической точки зрения, обосновывают соответствующими теориями и исследуют эмпирическими методами. Разработав свой подход, считаю возможным продемонстрировать на примерах сооружений архитектуры модерна, в какой степени общество и социальный строй воплощаются в архитектуре и одновременно ею обосновываются - например, как влияет архитектура на конкретные социальные изменения. Правомерной также считаю постановку вопроса, в какой степени архитектура воспроизводит "классовую структуру" общества [См. подробнее: 24]. Для раскрытия этой темы считаю целесообразным концентрироваться на наиболее известных проектах архитектуры модерна, которые благодаря своему дискурсивному распространению через фотографии, тексты, экскурсии влияли на крупных архитекторов и их последователей, таким образом, расширяя представления о формах освоения пространства и, в результате, оказывая влияние на общество.

Архитектура как отражение социальных процессов: социология архитектуры с точки зрения философской антропологии и эстетики

В рамках философской антропологии И. Фишер противопоставил социально дифференцированному теоретическому анализу в теории архитектуры теоретический анализ граничных контуров сооружений [2, 25]. С одной стороны, он использовал положение философской антропологии о "границах тела сооружения", что позволяет последовательнее учитывать феномен выразительности архитектуры и ее способность проявляться в данных границах. С другой стороны, Фишер описал архитектуру с точки зрения теории коммуникации как "сложную коммуникацию" современного общества, которую можно анализировать с указанных позиций. Разделяя суть этого философско-антропологического подхода, я намерена на него опираться в систематическом изложении предлагаемого мною подхода. Я рассматриваю архитектуру как "средство отражения социального"2. В рамках данного подхода в основу социологии архитектуры кладется культурологическое и философское определение средства коммуникации (Эрнст Кассирер) в "критике культуры" [26]3, развитое Хельмутом Плесснером в его философско-антропологической "критике разума" [27]4. В теории средств коммуникации и в теории символа [подробнее см.: 28] главной идеей выступает, с одной стороны, неделимость материальности и значения, с другой - единство разных способов создания произведений о мире, индивиде, социуме. Музыка, наука, язык, а также архитектура - разные средства, формирующие наше самосознание, мировосприятие и социальную позицию [27, S. 221]. Соответственно, в музыке структура может выражать себя и пониматься иначе, чем в геометрии, а в невербальной архитектуре иначе, чем в синтагматическом языке. Это соответственно отражается в положении тела, осанке [там же, S. 236]: музыка в танце вызывает желание совершать неуправляемые резонансные движения, но в повседневной жизни мы используем свое тело без эмоций или целевых установок. Все средства миро- и самосознания человека принципиально равноценны, но не аналогичны, и поэтому не взаимозаменяемы. Архитектура воздействует на довербальном уровне, являясь предсознательным средством коммуникации: она создает пространственно заполненную "атмосферу", формирующую у человека представление о мире, о самом себе и об обществе посредством границ тела сооружения [2]. Каким образом архитектура воспринимается в повседневной жизни, можно понять, дистанцировавшись от нее. При этом можно будет наглядно увидеть основополагающую специфику архитектуры: ее суть в пропорциях конструкций, в культурно обусловленных линиях и формах. Они и вызывают у людей определенные эмоции, восприятия и представления. Архитектура должна учитывать материал, функции, она является "сложным" средством коммуникации [там же], значение которой (в отличие от смыслов языковых знаков) возникает не в связи с ее материальностью. Наряду с этим должна учитываться специфика трактовок и действий, присущая самой архитектуре.

Аргументы в пользу данных суждений тесно связаны с основной идеей философской антропологии, которую сформулировал Х. Плесснер, решительно противопоставляя ее системам сравнительного анализа растений, животных и человека и ключевой категории "эксцентричной позиционированности" [29, а также 30]5, предложенных М. Шелером. Архитектура, с точки зрения философской антропологии [31], одно из самых своеобразных и необходимых средств реализации жизни человека - живого существа в конкретных условиях времени и пространства. При этом речь идет, в первую очередь, об экспрессии и о культуре в целом. Человек как двойственное животное, дитя природы, - поставлен перед фактом существования своей телесной оболочки и души. Он должен создавать вторую природу, в чем и воплощена функциональность построек. Человек постоянно создает новое, чем образуется экспрессия в архитектуре. "Только в доме человек выходит за пределы природы" [32, S. 200]. Архитектура - монополия человечества, часть "естественной искусственности" [29, S. 309 - 321]. Одновременно она своими проявлениями и выражает и маскирует сущность, опосредованную ею же самой [там же, S. 321 - 341]: "Границы тела постройки являются воистину границами экспрессии" [2]. Человек постоянно заново проводит архитектурные границы и не приходит "никогда туда, куда задумал - делает ли он жест, строит ли дом или пишет книгу" [29, S. 337]. Социальный характер архитектуры показывает таким образом, почему архитектурные решения постоянно оспариваются, почему "конкретная социализация столь явно имеет место при конкретных социальных нормах архитектуры" [2].

Пример: архитектура деконструктивизма. Эрнст Блох заметил об архитектуре авангарда 1920-х гг., что в ней выражено "прощание": она бессознательно совершала побег от фашизма. "Сегодня многие здания выглядят так, будто готовы отправиться в путь. Хотя они безвкусны, может быть, как раз поэтому в них выражено прощание. Внутри они светлые и холодные, как больничные палаты, а снаружи они выглядят, как коробки на подвижных штангах; еще они похожи на корабли. Плоская палуба, иллюминаторы, трапы, поручни, они светят белым светом, по южному, и, как корабли, склонны исчезать" [14]6. О сегодняшней архитектуре авангарда -деконструктивизме - можно сказать, что она выражает явление "чужого" в сердце города - архитектура инопланетян [33, S. 26]. Архитектура деконструктивистов - это приземлившийся космоплан (Заха Хадид), фантазии о состоящем из блоков космическом корабле (Леббеус Вудс), груда развалин внеземного летающего объекта в чуждой эстетике "разбившейся о рулевую стойку грудной клетки" (Куп Химмельблау).

В рамках рассмотрения весьма разнородного явления деконструктивизма ниже я остановлюсь на архитектуре Захи Хадид. В 2004 г. ей была присуждена Прицкеровская премия, ее постройки вызывают сильный общественный резонанс, ее статьи печатают лучшие специализированные журналы. При этом в отличие от других представителей деконструктивизма, архитектура Хадид гармонична и умеренна. За ее архитектурой стоит социальная активность, выраженная не только в критике и анализе современного общества, но и в рефлексивной, постмодернистской утопии.

Заха Хадид последователь архитектуры деконструктивизма с 1988 г. [34]. Следует различать в этой архитектуре два направления: одно основано на родстве с философским деконструктивизмом, другое возникло в самой архитектуре как результат "встречи" с русским конструктивизмом. В советском варианте это направление связано с устремленностью в безграничное "овладение пространством" [35]. В 1920 году в Советском Союзе проектируются "летающие" города, причем застройка земли и ее превращение в собственность избегаются. Архитектура Хадид углубляет созданные тогда формы и тему полета. Противодействуя тяжеловесности архитектурных сооружений, архитекторы-деконструктивисты манипулируют статичными формами, нарушают привычную образность. Архитектура изначально основывается на определенных законах статики, на непреодолимой силе притяжения Земли. Дерзость архитекторов модерна как раз в том и заключалась, чтобы подчеркнуть неодолимую силу статики, не скрывая ее посредством форм сооружений. Архитектура деконструктивизма, напротив, играет законами статики, создает видимость, что эти законы не действуют, пытается на этом пути строить облака (Куп Химмельблау), создать летящую архитектуру (Захи Хадид) [36]. В любой разновидности деконструктивизма речь идет об объектах, которые формой и материалом нарушают уклад современного города и современной архитектуры. Но при этом речь идет о "зашифрованной" архитектуре, которая всегда требует пояснений (как современное абстрактное искусство). И не столько потому что неизвестна функция построенного, а, скорее, потому что человек не понимает концепцию внефункционального, подчеркнуто иррационального явления, не вписывающегося в рамки архитектуры. Архитектуре деконструктивизма - в отличие от подчеркнутой рациональности модерна - невозможно дать определение.

Архитектура Захи Хадид. По поводу попыток описать архитектуру Захи Хадид постоянно употребляются определения: искажение, деформация, изгиб пространств и плоскостей. Проектируются и создаются "космопланы", - не идеально цилиндрической формы подлинных летательных аппаратов, а скорее формы с непрерывно текущим пространством. Проемы и сквозные отверстия закрываются обычными дверями и окнами, используются колонны-воронки, поднимающиеся плоскости стен, наклонные поверхности отвесных контуров, диагональные линии наклона лестниц, прямоугольные коридоры, изогнутые пандусы. Происходит искажение, раздражение зрительного восприятия: человек как эксцентричное, позиционированное существо ориентируется в жизненном пространстве относительно поверхности Земли, ее перпендикуляров и ортогональной системы осей координат. Динамическая, "наклонная" архитектура нарушает этот порядок, вызывает реакцию. Еще во времена советской революционной архитектуры, чтобы усилить этот "эффект", использовались углы относительно как бы наклоненной земной оси. Хадид пошла дальше: она проектирует здания с высоты птичьего полета, - так, будто они не из земли вырастают, а, наоборот - на нее опускаются. Кроме того, Хадид проектирует так, будто ходит вокруг здания, и свои перемещения запечатлевает, "замораживает" в чертежах, формах, фасадах. В итоге не только форма является "революционной", искажается и функция. Новые пространства становятся многозначными. Наслоение разных перспектив, искривления и перекосы пространства делают форму и содержание, форму и функцию неразличимыми.

Полет - социальная утопия. Построенный Хадид завод BMW в Лейпциге [подробнее см.: 24] произвел переворот в типологии промышленной архитектуры. Репрезентация иерархий смягчается за счет плавного повышения административного сектора, который пересекается с каналами перевозок и складскими помещениями. Похожее на барокамеру [37] центральное здание призвано поддерживать иерархические отношения посредством "смешивания" рабочих и "белых воротничков", посредством самой архитектуры. То, что служащие пытаются вернуть себе офисы в отдельном крыле, демонстрирует, что такая архитектура действительно бросает вызов существующим порядкам.

Нереализованный проект виллы Spiral House ("Спиральный дом") представляет собой попытку разработать новую концепцию жилья с новыми представлениями о пространстве, мировосприятием, социальным взаимодействием и способами перемещения. Принцип этого проекта заключен в спиралевидной конструкции, на которой расположены пластины этажей и от которой лишь ванные комнаты и спальни отделены стенами. Открытые пространства, изогнутые стены, сглаженные функциональные границы. Децентрализованная спираль как главный принцип ставит под вопрос наше восприятие внешнего и внутреннего, которое функционирует по аналогии с восприятием "внешних" и "внутренних" отношений человека.

С точки зрения социальной теории такая архитектура делает ставку на скрытую силу структурно-пространственной формы, чтобы перейти к "открытому обществу" через пространственные ощущения.

Общественная реальность. Архитектура в этом случае обнаруживает свое сходство с современными теориями управления. Она их олицетворяет, функционируя по их логике. Подобно тому, как архитектура модерна была охвачена рационалистическими стратегиями Тейлора и Форда, так и архитектура деконструктивизма охвачена постфордистским сокращением иерархий, усилением коммуникативности, гибкостью, креативностью и личной ответственностью 7. Такой новой картине капитализма соответствует изменившееся представление об обществе, которое больше не описывается как классовое. Эффективнее, чем литература о менеджменте, данный подход пропагандирует именно архитектура, выделяя соответствующие метафоры (ризомы, сеть, динамика, поток) [39]. Меняя динамический облик и открывая функцию, архитектура воспроизводит иную картину общества, формирует новые представления о субъектах и таким образом сглаживает социальное неравенство. "То, что воплощается в архитектуре - это потеря страха перед вертикалями, перед их использованием в качестве главного направления движения..." [40].

С точки зрения социологии архитектуры, анализа облика построек, деконструктивизм - не просто научное противоборство. С точки зрения философской антропологии речь идет о форме выражения человеческого духа, а с точки зрения социологии - о стратегии социальных перемен.

Опубликована в: Internationale Zeitschrift fur Theorie und Wissenschaft der Architektur, сентябрь 2006 г.

Перевод с немецкого канд. соц. н. М. Б. ВИЛЬКОВСКОГО и А. Г. ВОРОБЬЕВОЙ

Сноски

1 Последняя, на мой взгляд, едва ли имеет какое-либо отношение к архитектуре.

2 Представленное мною предложение отличается выбором и разграничением понятий: "коммуникация" в случае архитектуры сопоставима с системной теорией, но может быть истолкована неверно. Основная функция архитектуры состоит, в отличие от языка, в бессознательном физическом выражении взаимодействия. В то же время, архитектура - "носитель информации" об истории, общественном укладе, индивидуальной экспрессии. 3 Кассирер говорил о языке, науке, искусстве как средстве коммуникации во введении к первому тому (1923). Он рассматривал архитектуру как символическую форму, однако его анализ несистемен. 4 Плесснер говорит о "средстве коммуникации" в искусстве [27, S. 178] и в человеческой культуре. Он тоже не рассматривал архитектуру специально.

5 О философской антропологии применительно к архитектуре см. [2]. 6 Идея архитектуры, опережающей время, есть и у В. Беньямина [13].

7 О потреблении архитектуры в обществе потребления см. [38].

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Schdfers В. Architektursoziologie. Grundlagen - Epochen - Themen. Opladen 2003.

2. Fischer J. Die Bedeutung der Philosophischen Anthropologic fiir die Architektursoziologie // Soziale Ungleich-heit - Kulturelle Unterschiede. Verhandlungen des 32. Kongresses der Deutschen Gesellschaft fiir Soziologie in Munchen 2004. Hg. von K. -S. Rehberg. Frankfurt/M., 2005. CD-Rom.

3. Schubert H. Empirische Architektursoziologie // Die alte Stadt. 2005. N 1. S. 1 - 28.

4. Fischer J., Makropoulos M. Potsdamer Platz. Soziologische Theorien zu einem Ort der Moderne. Munchen, 2004.

5. Rehberg K. -S. (Hg.): Soziale Ungleichheit - Kulturelle Unterschiede. Verhandlungen des 32. Kongresses der Deutschen Gesellschaft fur Soziologie in Munchen 2004. Frankfurt, 2005.

6. www.architektursoziologie.de

7. Thurn H. P. Architektursoziologie. Zur Situation einer interdisziplinaren Forschungsrichtung in der BRD // Kol-ner Zeitschrift fiir Soziologie und Sozialpsychologie. 1972. N 3. S. 301 - 340.

8. Boudon Ph. Die Siedlung Pessac - vierzig Jahre Wohnen a Le Corbusier. Giitersloh, 1971.

9. Schötker D. Das Zimmer im Kopf. Wann kommt eigentlich der "architectonic turn"? // Merkur. Deutsche Zeitschrift fur Europalsches Denken. Jg. 59. 2005, N 12. S. 1191 - 1195.

10. Lapple D. Essay zum Raum // Stadt und Raum. Soziologische Analysen. Hg. von Hartmut Haupermann u. a., Pfaffenweiler, 1991. S. 157 - 207; LowM. Raumsoziologie. Frankfurt/M., 2001; SchroerM. Raiime, One, Grenzen. Auf dem Weg zu einer Soziologie des Raums. Frankfurt/M., 2006.

11. Kaufmann S. Soziologie der Landschaft. Wiesbaden, 2005.

12. Baecker D. Die Dekonstruktion der Schachtel. Innen und auPen in der Architektur // Unbeobachtbare Welt. Uber Kunst und Architektur. Hg. von D. Baecker, F. Bunsen, N. Luhmann. Bielefeld, 1990. S. 67 - 104.

13. Benjamin W. Das Passagen-Werk. Gesammelte Schriften. Bd. V. Frankfurt/M., 1991.

14. Block E. Das Prinzip Hoffnung. 2. Bd. Frankfurt/M., 1959.

15. Elias N. Die hofische Gesellschaft. Untersuchungen zur Soziologie des Konigtums und der hofischen Aristokratie. Frankfurt/M., 1969.

16. FoucaultM. Oberwachen und Strafen. Die Geburt des Gefangnisses. Frankfurt/M., 1976.

17. de Bruyn G. Undisziplinierte Architekturtheorie(n) // Wolkenkuckucksheim. 9. Jg. Heft 2. Marz 2005.

18. Delitz H. Architektur als Medium des Sozialen. Ein Vorschlag zur Neubegriindung der Architektursoziologie // Sociologia Internationalis. 2006. N 1.

19. Kracauer S. StraPen in Berlin und anderswo. Berlin, 1987; VolkA. (Hg.): Siegfried Kracauer: Frankfurter Tur-mhauser. Ausgewahlte Feuilletons 1906 - 30. Zurich, 1997.

20. Gleichmann P. Die Verhauslichung korperlicher Verrichtungen // Materialien zu Norbert Elias Zivilisations-theorie. Hg. von Peter Gleichmann u. a. Frankfurt/M., 1979. S. 254 - 278.

21. Rehberg K. -S. Weltreprasentanz und Verkorperung. Institutionelle Analyse und Symboltheorien - Eine Ein-fiihrung in systematischer Absicht // Institutionalisierung und Symbolisierung: Verstetigungen kultureller Ordnungs-muster in Vergangenheit und Gegenwart. Hg. von G. Melville. Koln u. a. 2001. S. 3 - 52.

22. Ddrhofer K. Symbolische Geschlechterzuordnungen in Architektur und Stadtebau // Differenzierungen des Stadtischen. Hg. v. M. Low. Opladen, 2002. S. 127 - 140.

23. Weber M. Protestantische Ethik Bd. II: Kritiken und Antikritiken. 3. Aufl. Gutersloh, 1978.

24. Delitz H. Ville Contemporaine und BMW-Zentralgebaude. Architektur-soziologische Studien der ,Klassenge-sellschaftlichkeit' // Die ,Realitat' der Klassengesellschaft. Hg. von G. Gebhardt, T. Heim. Dresdner Beitrage zur Soziologie. Bd. 2. Munster, 2006.

25. Fischer J. Exzentrische Positionalitat. Der Potsdamer Platz aus der Perspektive der Philosophischen Anthropologic // Potsdamer Platz. Soziologische Theorien zu einem Ort der Moderne. Hg. von Fischer J., Makropoulos M. Munchen, 2004, S. 11 - 32.

26. Cassirer E. Philosophie der symbolischen Formeen (1923/25/29). Darmstadt, 1994.

27. PlessnerH. Die Einheit der Sinne. Grundlinien einer Asthesiologie des Geistes (1923)//Gesammelte Schriften. Hg. v. G. Dux, O. Marquard, E. Stroker. Bd. III. Frankfurt/M., 1981. S. 7 - 316.

28. Delitz H. Spannweiten des Symbolischen. Helmuth Plessners Asthesiologie des Geistes und Ernst Cassirers Philosophie der symbolischen Formen // Deutsche Zeitschrift fur Philosophie. 2005. N 6. S. 917 - 936.

29. Plessner H. Die Stufen des Organischen und der Mensch. Einleitung in die philosophische Anthropologic (1928). Berlin, 1975.

30. Fischer J. Philosophische Anthropologic. Zur Rekonstruktion ihrer diagnostischen Kraft // Unter offenem Horizont. Anthropologie nach Helmuth Plessner. Hg. von J. Friedrich, B. Westermann. Frankfurt/M., 1995. S. 249 - 280.

31. Rehberg K.-S. Philosophische Anthropologie und die ,Soziologisierung' des Wissens vom Menschen. Einige Zusammenhange zwischen einer philosophischen Denktradition und der Soziologie in Deutschland // Soziologie in Deutschland und Osterreich 1918 - 1945. Hg. von M.R. Lepsius. Sonderheft 23. Kolner Zeitschrift fur Soziologie und Sozialpsychologie. Opladen 1981. S. 160 - 198.

32. Scheler M. Philosophische Anthropologie // Gesammelte Werke. Band 12, Schriften aus dem Nachlap, Band III. Hg. von M. S. Frings. Bonn, 1987.

33. Hadid Z. Heute gibt es keinen Platz mehr fur Visionen, fur visionares Denken // Z.M. Hadid, P. Noever. Wiener Architekturgesprache. Gesprache aus der Wiener Architekturzeitschrift Umriss 1982 - 1991. Hg. von E. Schweeger. Wien, 1991. S. 23 - 30.

34. Johnson P., Wigley M. Dekonstruktivistische Architektur. Stuttgart, 1989.

35. Beckmann L. Die Beherrschung des Raumes. Die Raumkonzeption fruher sowjetischer Avantgardekunst, Architektur und Propaganda 1917 - 1930. Darmstadt, 1995 (Diss.).

36. HadidZ. Hauser konnen fliegen. Zaha Hadid im Gesprach mit Alvin Boyarski // arch+ 86/1986. S. 28 - 33.

37. Hadid Z. Das Gesamtwerk. Band Ausgewahlte Werke. Hg. v. G. Giusti, P. Schumacher. Basel u. a., 2004.

38. Delitz H Gebaute Begehrlichkeit. Zur Architektursoziologie der Konsumgesellschaft in Deutschland // Das Management der Kunden. Studien zur Soziologie des Shopping. Hg. von D. Schrage, K.-U. Hellmann. Wiesbaden, 2005. S. 30 - 66.

39. Boltanski L., Chiapello E. Der neue Geist des Kapitalismus. Konstanz, 2003.

40. Plessner H. Wiedergeburt der Form im technischen Zeitalter (Vortrag auf der 25-Jahr-Feier des Deutschen Werkbundes, 14.10.1932) // Ders. Politik, Anthropologie, Philosophie. Aufsatze und Vortrage. Hg. von S. Giamusso, H.-U. Lessing. Munchen, 2001. S. 71 - 86.

Сенная площадь - "чрево" или лицо Петербурга?

А.Желнина

Сенная площадь - весьма показательные метаморфозы отдельно взятого пятачка городского пространства

В Петербурге в последние годы наблюдаются бешеные темпы развития розничной торговли, что вызвало обширную дискуссию, например, в прессе; также и государство проводит активную политику в этой сфере. Процессы, которые происходят, создают контекст для перемен на Сенной – это включение постсоветской городской культуры в глобальную капиталистическую систему, иерархизация торговых пространств внутри самого города, установление новых социальных ролей и идентичностей посредством разных способов использования пространства города.

История площади

Сенная площадь появилась на карте города в первой половине XVIII века. Название «Сенная» закрепилось только в конце века (до этого она называлась «Большой» и «Конной» площадью). До 1930-х годов вся территория площади представляла собой огромный рынок, где были и павильоны, и «толкучая» торговля под открытым небом. Кроме того, площадь выполняла функцию «лобного места» в XVIII -первой половине XIX века. Нужно сказать, что весь окружающий Сенную район – и Садовая улица, и пространство между Вознесенским проспектом и рекой Фонтанкой – также специализировался на торговле: неподалеку находились существующий до сих пор Апраксин двор и исчезнувший огромный Александровский рынок. В результате такой концентрации в разной степени легальной торговли за районом Сенной прочно закрепилась репутация торгового ядра Петербурга-Ленинграда, а сам Сенной рынок многие десятилетия являлся главным источником продуктов питания для всего города. Интересно, что площадь пытались благоустраивать и в течение ее «имперского периода» существования – в начале XIX века предлагались проекты благоустройства с идеями засыпать «дурнопахнущий» Екатерининский канал (канал Грибоедова), проложить аллею со статуями самодержцев, а в 1826 году возникла идея возвести крытый рынок и несколько фонтанов (Деловой Петербург, 31 января 2005).

1830 г. Сенная

Картина, которая наблюдалась на Сенной площади на рубеже XIX – XX веков почти ничем не отличается от современной. «Сенная площадь и Сенной рынок – эти два понятия сливались в одно, как «чрево» Петербурга. Мы знавали Сенную площадь с громадными железными застекленными павильонами, в которых было несколько рядов всевозможных лавок со съестными припасами. <…> Снаружи этих павильонов тоже располагались лавчонки, которые торговали всем, чем угодно…» (Засосов, Пызин 1991: 90-91).

В целом торговля на рубеже веков в районе Сенной организовывалась следующим образом: четыре больших железных остекленных павильона (построены они были в 1883-1886 годах, в результате одного из дореволюционных благоустроительных порывов) имели свою «специализацию»: павильон у старой гауптвахты (здание Гауптвахты Сенного рынка возведено в 1818-1820 годах для полицейского надзора на рынке, а позже использовалось как лаборатория по проверке продуктов) специализировался на продаже мяса, также были «рыбный» павильон, в корпусе у церкви Успения (разрушена в 1960-е, сейчас на этом месте вестибюль метро «Сенная площадь») продавали мясо, овощи и фрукты, в корпусе у Таирова переулка - скобяной товар и разного рода «промтовары». Каждый павильон делился на ряды и лавки, каждой лавке присваивался номер. Между павильонами шла торговля под открытым небом, с рук, с земли – поэтому вся площадь торговала и шумела; внутри павильонов «было тише, степеннее» (Засосов, Пызин 1991: 91). «Специализированные» торговцы в павильонах были одеты одинаково, почти «по форме», а также отличались особой обходительностью (там же, с.92). Среди толкучки также играли «в наперсток» и устраивали прочие мероприятия разношерстные жулики, торговали краденым, воровали карманники. Интересно, что уже тогда на Сенной площади имелась дифференциация торгового пространства в зависимости от достатка покупателей: «филиал» Сенного рынка у Обуховского моста отличался от «головного» рынка менее качественным и более дешевым товаром, покупатели там были победнее, соответственно падала и обходительность продавцов.

1910-11 гг. Железные павильоны на Сенной. Фотограф К.Булла

В советские годы рынок с площади был удален в прилегающие к ней кварталы, перестроены некоторые дома, снесена церковь Успения, построены станции метро и устроен автовокзал. Торговля на площади организована в форме традиционных советских магазинов с несколькими отделами, прилавками, незаинтересованными продавцами и т.п. Только в некоторые кризисные моменты советской истории возрождалась немагазинная торговля – в послевоенные годы, киоски появляются в 60-е. В принципе на большинстве фотоснимков площади в советские годы наблюдается абсолютно «голое», пустое пространство площади с зелеными насаждениями по периметру.

30-е гг. Сенная: очередь за продуктами

Период «стихийного рынка» - 90-е годы: либерализация

В конце 80-х-начале 90-х к площади вернулся ее стихийно-торговый характер: тогда она покрылась тесными рядами маленьких киосков, палаток, а также стала эпицентром «толкучей» торговли с рук. Это связано с общей ситуацией с торговлей в стране: на фоне либерализации торговли [2], перехода от плановой к рыночной экономике, тяжелого материального положения горожан, а также ослабления государственного контроля над этой сферой процветают немагазинные, нестационарные и нелегальные формы торговли [3]. Экономический и политический кризис рубежа 80-х-90-х годов привел к тому, что в условиях постоянного дефицита продуктов первой необходимости вся реальная торговля переместилась из официально предназначенного для этого пространства магазина – в его подсобки, черные ходы, а чаще – на «толкучки» и базары («Огонек» № 37 (3242), сентябрь 1989) (перемещение торговли в даже физическом пространстве из официального торгового зала в разного рода импровизированные торговые точки довольно символично: в социальном измерении торговля перестала быть упорядоченной и прозрачной для государственного контроля; триумф «немагазинных» форм торговли, приучение горожан к новой системе обеспечения собственных потребностей и к новой организации потребительской сферы, потеря значимости традиционного магазина, в котором невозможно стало приобрести необходимые продукты по приемлемой цене, и переход к «толкучей торговле» должен был быть явным практическим индикатором того, что изменилась в целом общественно-политическая система страны).

Одной из «толкучек», на которой закупал продукты практически весь город, стала Сенная площадь. «Стихийная торговля всем, чем угодно, шла в те годы не только по периметру бетонного забора, но и на периферии Сенной – на Московском проспекте и Садовой улице, на внутриквартальный просторах быв. Октябрьского рынка, еще не подвергнутого кардинальной перестройке, и практически по всей длине улицы Ефимова, а также на прилегающем к ней обширном пустыре, который позже займет железобетонный центр коммерции» (Григорьев, Носов 2003: 67).

Пространство площади, с одной стороны загроможденное оставшимися от постройки станций метро конструкциями Метростроя, с другой стороны – «ларечным городом» и барахолкой [4], было довольно трудно обозримо, хаотично, а потому контролируемо скорее неформальными группами, нежели официальными городскими властями (одна из основных претензий к площади, озвученная, правда, несколько позже, во второй половине 90-х, когда к потребностям выживания прибавились требования комфорта и безопасности – это небезопасность и криминализованность площади, незащищенность потребителя). Более или менее стационарными точками торговли на площади были киоски, большая же часть торговли производилась с рук, с автомобилей, переносных складных прилавков, картонных коробок – при необходимости вся торговля могла быть легко свернута (в конце 90-х это приобрело особенно большое значение, в период гонений на «нецивилизованную торговлю» стали проводиться рейды милиции). Таким образом, видна явная параллель между обустройством физического пространства площади и социальным миром города и страны – нестабильность, нестационарность, готовность к переменам и большая доля свободы характеризует обе сферы.

На вновь превратившейся в рыночную площади стали снова проводиться не очень легальные торговые сделки и собираться «подозрительные» люди. «Торговля валютой, краденым, импортным товаром, китайскими шмотками, турецким тряпьем самого нижайшего пошиба, наркотой и оружием на СП, особенно около метро, наверное, была на пике своего расцвета (воспоминания очевидца с веб-портала http://dimo.spb.ru/).

На Сенную стали стягиваться разного рода жулики, особенно «популярные» в 90-е «лохотронщики»: «во второй половине 90-х «лохотронщики» обитали на Сенной, главным образом, в восточной части площади, и далее – по Садовой улице ближе к Апраксину двору. В первой половине 90-х, в пору расцвета барахолки, на Сенной преобладали т.н. «наперсточники» и жулики, промышлявшие игрой в «три листа» (в южной части площади). Дольше всего и практически легально действовала «беспроигрышная лотерея», представлявшая собой разновидность того же «лохотрона». Если возле здания метро валютные менялы действовали более-менее честно, то на примыкающей к площади Садовой дежурили те, кто уже «кидал» (Григорьев, Носов 2003: 70-71).

Среди «новых черт» площади можно назвать не только ее резкую коммерциализацию и передачу из единых планирующих «рук» государства на откуп разного рода индивидуальным действующим лицам и «мелкому бизнесу», но и то, что на ней стало очевидно присутствие «маргиналов» и «творческих личностей» - во-первых, бездомных, алкоголе- и наркозависимых людей, проституток, «рекетиров» и «лохотронщиков». Можно проинтерпретировать это проявление и в «позитивном» ключе – повысилось «разнообразие» населения города, или, скорее, представленность маргинальных групп в публичном пространстве. Как ни странно, этот процесс указывает на рост «урбанизированности» Петербурга и, опять же, либерализации его публичной сферы (маргинализация и диверсификация жизненных стилей – одна из характерных черт урбанизации, как это описывается в классических текстах, начиная с Луиса Вирта – Wirth 1938).

И.Селеньи также указывает на то, что после падения социализма мы можем визуально наблюдать трансформации городов, движущихся в направлении урбанизации западного типа. Поразителен рост городской маргинальности: мы явно видим это на Сенной площади. Количество бомжей, беспризорников и прочих «подозрительных личностей» на площади – явно возросло с падением социализма. Бездомность, по Селеньи, связана с облегчением полицейского контроля и является показатель уровеня маргинальности населения (а это в свою очередь – показатель урбанизированности).

Переход к рыночной системе переориентировал систему торговли на новый приоритет: доходность. Поэтому если раньше продавец был чиновником государственной системы, заинтересованным лишь в исполнении плана, а не в удовлетворении покупателя, то в начале девяностых годов «отпущенная на волю» и ставшая рыночной торговля поменяла роль продавца. Теперь он стал заинтересованным лицом, и отношения продавец-покупатель стали саморегулирующимися, т.е. не нуждающимися во вмешательстве вышестоящих инстанций. «Народное предпринимательство», как называет возникшее в постсоветские годы явление В.В.Радаев, видоизменило культуру торговли и повседневности в целом.

Торговля на Сенной площади, как и на любой «толкучке» носит «личный характер» - каждый продавец работает на себя, так же как и каждый покупатель (грубо говоря, они не столько выполняют функцию в рамках крупной организации, сколько стремятся к собственному выживанию или обогащению). Однако на площади торговали в то время не только профессиональные продавцы – по свидетельствам очевидцев, торговать мог тогда кто угодно, набравший в своем доме пригодного для продажи старья или грибов в лесу. В стихийную торговлю тогда включилось практически все население города – причем каждый мог оказаться по обе стороны «прилавка» - виртуального, так как реальный прилавок в реальном магазине не был столь значим, как обозначенное в пространстве картонной коробкой, лотком или персоной продавца торговое место на Сенной площади.

Таким образом, доступ к торговле получили все желающие. Одновременно с этим участники процесса купли-продажи на Сенной площади фактически получили возможность формирования ее облика: пространство площади практически заново «произвели» в 90-е годы, когда государственное планирование закрыло глаза на хаотическую свободную торговую деятельность. Без подавляющего влияния городских властей площадь, снова приобретшая коммерческий колорит, уподобилась своему досоциалистическому виду. То есть постсоциалистическая трансформация города в данном случае – это процесс возвращения городу его стихийного «урбанистического» характера. Интересно то, что все это стихийное, народное предпринимательство – если говорить языком М.де Серто – это неожиданно количественно и временно победившая тактическая деятельность: в связи с временной дестабилизацией стратега, государства, на период межвременья – пока один стратег сменяет другого.

В данном случае «антидисциплинарная» деятельность выражалась в самостийной коммерции, фактически самовольном захвате площади индивидуальными торговцами; нестационарные формы организации торговли – ящики и «клеенки» вместо прилавков магазинов, сколоченные из подручных стройматериалов ларьки – это полная противоположность спроектированным, специально приспособленным, продуманным пространствам магазинов советского и более позднего постсоветского времени. Подчинение торговли и поведения на стихийном рынке не государственным, официальным, нормам, а скорее неформальным правилам поведения и неформальным и даже криминальным, «теневым» лидерам также создавало особую сферу, не подчиненную и неподконтрольную официальным органам власти. Отсутствие четких барьеров в доступе к торговому пространству (как для покупателей, так и для продавцов), мобильность (легкость в установке и «демонтаже» торгового места), непредсказуемый состав товара (история о покупке мемориальной доски с места дуэли Пушкина, рассказанная в поэме Г.Григорьева «Доска») – это основные черты рынка 90-х годов. При почти полном отсутствии интереса со стороны городских властей, занятых другими делами в период «системного сдвига», самовольный рынок на Сенной процветал.

К концу 90-х годов, по-видимому, в связи с развитием розничной инфраструктуры и ростом благосостояния горожан, рынок терял размах.

Конец 90-х годов и реконструкция 2003 года: стабилизация

Во второй половине 90-х годов ситуация в стране и на Сенной площади радикально меняется. На смену потребности купить продукты по сходной цене приходит потребность купить и не быть обманутым, а еще лучше – получить от процесса покупки удовольствие. Возникает дискурс о «цивилизованной торговле». Цивилизованную торговлю в лице сетевых розничных компании [5] в 1997-1998 годах в прессе «рекламировали» как новый уровень торговли, к которому желательно бы перейти. Один из основных элементов – это «западный», «европейский» характер «цивилизованных» форматов. Продолжая вытеснять – разными способами: посредством переманивания клиентов или физического вытеснения в результате договоренностей с городскими властями – рынки и другие «нецивилизованные форматы», ритейлеры представляют собой будущее, «модернизацию», «движение вперед» по мнению, в том числе, городских властей; кроме того, администрации и налоговым органам с ними явно «легче работать». Благодаря такому тесному сотрудничеству, городские власти (правительство города и администрации районов, обладающие юридическими инструментами влияния на ситуацию) и крупный бизнес могут себе позволить «заказывать музыку» - т.е. формировать и городское пространство, и мнение прессы.

Такому положению дел благоприятствует политика администрации города: не всегда последовательная, однако с четко угадываемым направлением. В 1998 году бывший тогда губернатором Петербурга В.Яковлев объявил «войну ларечникам», но действовал не слишком последовательно. 1 апреля 1998 года вышло так называемое «11-е постановление»: «Закон о применении контрольно-кассовых аппаратов», призванный усилить контроль именно за торговлей на рынках, в ларьках и прочих точках частной розничной торговли. Начинается борьба с «базарным произволом», «торговой вакханалией» и «превращением Петербурга в палаточный городок», поскольку «цивилизованная торговля несет с собой не только эстетическую и санитарную красоту, но и деньги в местный бюджет». В 1998 году увеличивается количество проверок на рынках и ларьках, взимаются крупные штрафы за отсутствие учетной техники – кассовых аппаратов и разного рода лицензий (на торговлю алкогольной и табачной продукцией).

В 1998 году публикуется решение о реконструкции Сенного рынка – и самой площади – которые превратились в символ и «идеальный тип» ставших неприемлемыми барахолки и неконтролируемой торговли с рук. Основные мотивы проекта – повышение контролируемости (финансовой) розничной торговли, совершенно бессистемно разбросанной по всему городу, по всем общественным местам, пешеходным тротуарам, в т.ч. вынуждая пешеходов выходить на проезжую часть, чтобы пройти мимо. Реконструкция Сенной преподносится как один из важнейших и амбициозных проектов, посвященных 300-летнему юбилею города.

Проект начался с реконструкции Сенного рынка, находящегося в квартале между улицей Ефимова и Московским проспектом, позже была проведена комплексная реконструкция площади (в основе - проект ГУП «Торгпроект»): были снесены ларьки, убраны остатки метростроевских конструкций, возведены «приближенные» к дореволюционному облику торговые павильоны, площадь вымощена, устроены «зоны отдыха», поставлены скамейки, опоры которых стилизованы под тележные колеса и т.п. «Системообразующими» элементами на площади теперь стали два огромных торговых центра, появившихся друг за другом с разницей в один год – это ТК «Сенная» на ул. Ефимова и ТРК «Пик», своим зеркальным фасадом доминирующий над всей площадью. Таким образом, формы организации торговли на площади радикально изменились – киоски были вытеснены возведенными павильонами, торговые центры «Пик» и «Сенная» также пропагандируют новые стили потребления. Эти стили – очень сильно приближены к видению «европейских стандартов», присущему «ритейлерам» и администрации города.

Таким образом, площадь сохранила свой традиционный торговый характер, поменялась слегка только форма этой торговли – из киосков она перебралась в павильоны и торговые центры, однако и на улице продолжают собираться скупщики краденого, лоточники и торговцы с рук. Этот разрыв - между задуманным и фактическим – очень ярко виден на примере Сенной. Поскольку помпезная реконструкция практически не привела к полному осуществлению заявленных целей – как пишут в газетах, туда вернулись и грязь, и криминал, и хаос. Избавиться от пороков площади – таких как обилие нелегальных торговцев, мошенников и бомжей – реконструкция не помогла.

Через несколько лет после реконструкции можно попытаться проанализировать произошедшие перемены – с точки зрения того, как пространство «производится» городской администрацией и крупным бизнесом, и как оно фактически функционирует на уровне практик (на примере этого нового «конструирования» места мы видим добавившихся актеров, не имевших официального права голоса в социалистические времена – коммерсанты, горожане).

По результатам борьбы с «нецивилизованной торговлей» становится ясно: пространство города переструктурируется таким образом, что все «неугодное» просто убирается из центра на периферию, «прячется» в глубь кварталов, и весь «шанхай» и «бардак» просто переезжает на другие места – конечно, только те, кто смогут вовремя договориться, купить себе место и т.п. Однако, «ларечная» и нецивилизованная торговля, которую всячески пытаются изгнать из контролируемого пространства города, теряет свои позиции, но не исчезает полностью. Запрещенные «на официальном уровне» (стратегия городской власти не оставила для них законного места), на уровне «тактик» и антидисциплины они продолжает «крутиться» («торгуют с коробок», которые легко свернуть при рейде милиции, их «гоняют», а они «выползают»). Отношение к такого рода торговцами продвигается пренебрежительное: они «торгаши», «мерзкие», мешающие, разводящие грязь и заразу.

На территории официально контролируемой площади постоянно выкраивается пространство для неформальной, тактической, «антидисцплинарной» деятельности. Основные проявления былого «хаоса» – это скупщики золота и мобильных телефонов, которые постоянно дежурят у входа в метро «Сенная площадь», появляющиеся регулярно вдоль автостоянки перед торговым центром «Пик» мобильные лотки с косметикой, нелицензионными CD-дисками, косметикой, одеждой; эти лотки перегораживают пешеходный проход, за который так боролись во время реконструкции площади. Кроме того, осенью пожилые люди продают там свой урожай – яблоки, огурцы и зелень, выращенные на дачах. Они располагаются рядом друг с другом в начале Московского проспекта и Садовой улицы по две разные стороны площади. Между тем милиция периодически проводит рейды, выгоняя «несанкционированных» торговцев. Тем не менее, благодаря удобству – они продолжают пользоваться успехом у покупателей и совершенно неистребимы: они мобильны, живучи, могут «сбежать» - т.е., они та «стихия», которую очень сложно «укротить».

Заключение

Итак, мы можем сделать вывод, что в постсоветской истории Сенной площади и розничной торговли, как и в истории города и страны, мы наблюдаем два периода. Эпоха либерализации, маргинализации, повышения интенсивности коммерческой публичной коммуникации – до конца 90-х годов. Ближе к концу девяностых наблюдается уже период стабилизации и стандартизации. На смену возвращению «урбанизма» в жизнь Петербурга приходит новое веяние – унификация розницы и стилей потребления, с большой долей ориентации на «западные» нормы.

Советский город, отличавшийся от западных аналогов своими сравнительно невысокой плотностью населения, коммуникации, отсутствием общегородских публичных и коммерческих пространств, более высокой гомогенностью населения, в первые постсоциалистические годы резко перешел на типичные для западных «урбанизированных» городов способы организации жизни. В связи с общей либерализацией в стране доля участия горожан в формировании облика города изменилась: если раньше государственный контроль и планирование абсолютно доминировали, то неформальная, «антидисциплинарная», тактическая стихия играла гораздо большую роль в формировании городского пространства в постсоветские годы. Однако по мере стабилизации обстановки в общественно-политической сфере, повышением роли государства в большинстве сфер общественной жизни, а также приход на рынок крупных игроков бизнеса, мы видим как постепенно повседневное формирование городского пространства неформальными актерами подавляется централизованным и унифицированным планированием – на сей раз в союзе относительно крупного бизнеса и городской администрации.

Примечания

Для реконструкции истории площади использовались воспоминания современников, фотодокументы Центрального Государственного Архива Кино-, Фильмо- и Фотодокументов (ЦГАКФФД), публикации в городских газетах и журналах («Невское время», «Деловой Петербург» и др.).

[2] Либерализации и «реабилитации» - в «перестроечные» годы сферу торговли и потребления как будто перестают «презирать» на официальном уровне как вторичную: начинают проводить выставки потребительских товаров, следить за их качеством, отдавать должное практикам потребления как составляющей полноценной жизни даже советского гражданина (публикации в «Огоньке» № 31, июль 1988 и №11, март 1990).

[3] Показательна в этом плане дискуссия о роли государства в принципе – на волне либерализации и «перестройки» активно стала обсуждаться ненужность государственного планирования, предоставления свободы рынку и т.д. (см. беседа экономистов в Огоньке №37, сентябрь 1989). На повседневном, практическом уровне эти дискуссии и выразились в фактически полном выпадении сферы потребления из ведения государства и ответственных органов.

[4] В то время на площади существовал продуктовый рынок, где продавали и «апельсины из Марокко» (Григорьев, Носов 2003: 14), и собранные своими руками грибы и ягоды; там же существовал «блошиный рынок», на который горожане несли собственные подержанные и найденные на помойках вещи; также там продавались предметы, привезенные «челноками» из ближнего зарубежья – одежда, техника, детали к ней; расцвела торговля краденым – той же техникой, золотом и т.п.

[5] Сложившаяся на Сенной площади ситуация такова, что из-за целенаправленной реконструкции к 300-летию Петербурга на смену стихийному рынку почти сразу пришли торговые центры «Сенная» и «ПИК», хотя в целом по городу процесс был более поступательным (вещевые рынки, крытые торговые ряды и другие формы организации торговли).

Литература

1. Certeau de, Michel. The Practice of Everyday Life. Berkeley and Los Angeles: University of California Press, 1984.

2 Cities after Socialism. Urban and regional Change and Conflict in Post-Socialist Societies. Andrusz G., Harloe M., Szelenyi I. (eds.). Blackwell. 1996.

3. Hankins K. The Restructuring of Retail Capital and the Street// Tijdschrift voor Economische en Soziale Geografie 2002 Vol. 93, No 1, pp.34-46

4. Haussermann H. From the Socialist to the Capitalist City// Cities after Socialism. Urban and regional Change and Conflict in Post-Socialist Societies. Andrusz G., Harloe M., Szelenyi I. (eds.). Blackwell. 1996. Pp. 214-231.

5. Nagy E. Winners and Losers in the Transformation of City Centre Retailing in East Central Europe// European Urban and Regional Studies 2001; 8; pp. 340-348.

6. Sennett R. Verfall und Ende des oeffentlichen Lebens. Die Tyrannei der Intimitaet. Frankfurt am Main: Fischer, 2002.

7. Szelenyi I. Cities under Socialism – and After// Cities after Socialism. Urban and regional Change and Conflict in Post-Socialist Societies. Andrusz G., Harloe M., Szelenyi I. (eds.). Blackwell. 1996. Pp. 286-317.

8. Wirth L. Urbanism, as a Way of Life // American Journal of Sociology. 1938. Vol. 44. P. 1-24.

9. Григорьев Г., Носов С.. Доска, или встречи на Сенной. ЛИК. СПб. 2003.

10. Засосов Д.А., Пызин В.И.. Из жизни Петербурга 1890-х – 1910-х годов. Записки очевидцев. Лениздат, 1991.

11. Информационный портал Северо-Запада, дайджест деловой прессы www.kadis.ru

12. Мурзенко К. Отмороженные// Сеанс №27-28. 2006. Cс.152-160

13. Радаев В.В. Изменение конкурентной ситуации на российских рынках (на примере розничных сетей). Препринт WP4/2003/06 — М.: ГУ ВШЭ, 2003. http://www.hse.ru/science/preprint/

14. Радаев В.В., Эволюция организационных форм в условиях растущего рынка (на примере российской розничной торговли). Препринт WP4/2006/06. — М.: ГУ ВШЭ, 2006. — 60 с. http://www.hse.ru/science/preprint/