Анри Лефевр. The Social Production of Space (1).

Henri Lefebvre. The Production of Social Space. Blackwell. 1991. - (I).

translation © 1991 by Donald Nicholson-Smith

Продолжение - (2)

PLAN OF PRESENT WORK

I

Not so many years ago, the word 'space' had a strictly geometrical meaning: the idea it evoked was simply that of an empty area. In scholarly use it was generally accompanied by some such epithet as 'Euclidean', 'isotropic', or 'infinite', and the general feeling was that the concept of space was ultimately a mathematical one. To speak of 'social space', therefore, would have sounded strange.

Not that the long development of the concept of space had been forgotten, but it must be remembered that the history of philosophy also testified to the gradual emancipation of the sciences — and especially of mathematics - from their shared roots in traditional metaphysics. The thinking of Descartes was viewed as the decisive point in the working-out of the concept of space, and the key to its mature form. According to most historians of Western thought, Descartes had brought to an end the Aristotelian tradition which held that space and time were among those categories which facilitated the naming and classing of the evidence of the senses. The status of such categories had hitherto remained unclear, for they could be looked upon either as simple empiri­cal tools for ordering sense data or, alternatively, as generalities in some way superior to the evidence supplied by the body's sensory organs. With the advent of Cartesian logic, however, space had entered the realm of the absolute. As Object opposed to Subject, as res extensa opposed to, and present to, res cogitans, space came to dominate, by containing them, all senses and all bodies. Was space therefore a divine attribute? Or was it an order immanent to the totality of what existed? Such were the terms in which the problem was couched for those philosophers who came in Descartes's wake — for Spinoza, for Leibniz, for the Newtonians. Then Kant revived, and revised, the old notion of the category. Kantian space, albeit relative, albeit a tool of knowledge, a means of classifying phenomena, was yet quite clearly separated (along with time) from the empirical sphere: it belonged to the a priori realm of consciousness (i.e. of the 'subject'), and partook of that realm's internal, ideal - and hence transcendental and essentially ungraspable -structure.

These protracted debates marked the shift from the philosophy to the science of space. It would be mistaken to pronounce them outdated, however, for they have an import beyond that of moments or stages in the evolution of the Western Logos. So far from being confined within the abstractness with which that Logos in its decline endowed so-called pure philosophy, they raise precise and concrete issues, among them the questions of symmetry versus asymmetry, of symmetrical objects, and of the objective effects of reflections and mirrors. These are all questions to which 1 shall be returning because of their implications for the analysis of social space.

Елена Трубина. Город в теории: опыты осмысления пространства (отрывки)

Трубина Е.Г. Город в теории: опыты осмысления пространства. М.: Новое литературное обозрение. 2010.


Елена Трубина - профессор факультета социологии Уральского Государственного Университета. Ее книга - долгожданное summary самых актуальных для западных городских исследований теорий и перспектив, при этом не оторванное от российской действительности, а, напротив, вполне к ней привязанное и "натурализованное".

Ниже отрывки, опубликованные первоначально на портале OpenSpace.

***

Базар при метро

Базар, по Лангеру, это позитивная метафора городского многоцветья и разнообразия. С его точки зрения, «социологи базара» – это те, кто городское разнообразие мыслит прежде всего как многочисленные варианты столкновений множества людей-индивидов, широчайший спектр обмениваемых благ и дифференциацию потребностей. Мне кажется, что это слово, избранное им для наименования одного варианта метафорического осмысления города, наименее удачное. Как я уже сказала, Лангер усматривает истоки «базарной социологии» у Зиммеля, хотя тот нигде, кажется, о базаре в отмеченном смысле не говорит. Более того, непонятно, чем эта метафора (не говоря уж о реальном опыте посещения городского базара) может соответствовать главной характеристике столкновений индивидов в городе – показному равнодушию друг к другу, о котором Зиммель говорит в «Духовной жизни больших городов».

Публичные пространства Петербурга: есть ли будущее?

Открытым городским пространствам (именно такая формулировка используется чаще, чем «публичные пространства») посвящена глава 11 Постановления Правительства Санкт-Петербурга от 1 ноября 2005 года № 1681 «О Петербургской стратегии сохранения культурного наследия». В ней перемешаны представления о необходимости музеефицирования городских пространств и их социальном развитии: «Благоустройство открытых пространств, их насыщение музеефицированными археологическими объектами и малыми архитектурными формами улучшает качество жизни горожан в целом», а с другой стороны «они играют главную роль в обеспечении рекреационных и досуговых нужд городского сообщества, важны в социальном взаимодействии.

Открытые пространства выражают коллективную жизнь города, являются своего рода общественной гостиной Санкт-Петербурга. Они обладают коммерческой ценностью, помогают экономическому возрождению не только через создание рабочих мест, но и через повышение привлекательности города для деловых инвестиций и проживания». В этом документе также фиксируются негативные тенденции развития городского пространства – загрязнение, захват под парковки проч.

Между тем, процессы, наблюдаемые сегодня в Петербурге, идут в разрез с изложенными выше идеями. Те немногие пространства города, которые более или менее отвечают представлениям о публичном, переживают не лучшие времена: некоторые из них закрываются для публики, огораживаются и запираются, «приватизируются», теряют свой публичный статус. Примеров много: закрытие дворов в историческом центре города, в первую очередь на Васильевском Острове, где проходные дворы всегда были средоточием социальной жизни района. Поскольку стоимость жилья на Острове достаточно высока, многие дома практически полностью выкупаются обеспеченными горожанами, которые ставят решетки и ворота с кодовыми замками, что перекрывает традиционно сложившиеся «короткие пути» василеостровцев.

В Петербурге есть и традиционно сложившиеся общие пространства, и некоторые попытки их искусственного создания. Но их нужно развивать, или хотя бы не мешать их развитию, как это иногда происходит. Осознания важности публичного пространства, однако, в нашем городе пока нет. Интересно, что само понятие «городское публичное пространство» совершенно не присутствует ни в речах представителей администрации, ни в публичной дискуссии. Если задать это словосочетание в поисковой системе, результатом станет набор научных и околонаучных текстов, преимущественно политологических, в которых публичное пространство – это не конкретные городские территории, о которых идет речь в данной статье, а некое дискуссионное пространства СМИ и т.п. То есть функциональная, содержательная сторона конкретных городских открытых пространств ускользает.

Очевидно, что комфортность обитания в городе не входит в число первоочередных задач городской политики. В Петербурге, между тем, проблема публичного пространства заложена в саму особенность планировки города: постройка по «модернистскому» регулярному плану привела к тому, что естественное формирование публичных пространств серьезно затруднилось: в плане они не были предусмотрены, и исторических центр нуждается в связи с этим в специальном развитии в этом направлении. Плотная застройка, особенно в историческом центре, предполагает скорее сквозное движение, прохождение мимо, чем пребывание, возможность которого – одна из основных характеристик публичного места.

Как ни странно, попытки «проредить» застройку и разбивать на месте рушащихся домов скверы, которые могут выполнять функции публичного пространства, предпринимались в советское время (особенностью которого было, напротив, подавление публичной жизни). Делалось это, правда, из соображений повышения качества экологической среды и жизни в городе. Теперь, когда декларируются демократические ценности, тенденция обратная: существующие «пробелы» и скверы застраиваются, возводятся ограждения. Без участия городских властей, которые единственные обладают формальным правом менять функции пространств, здесь ничего изменить не удастся. Другая проблема Петербурга – практически полное отсутствие традиции публичного пространства, так что горожане и сами не всегда понимают ценность районных и общегородских скверов и площадей. Кстати, это дает о себе знать и в том, как воспринимаются «отклоняющиеся» стили поведения в публичном пространстве: отсутствие привычки к разнообразию субкультур, например, приводит к не всегда дружелюбному восприятию «Других» в городе. Кстати, и власти – районные и городские, и иногда сами горожане, относятся к стихийно возникающим публичным местам, например, в районе или в своем дворе, довольно негативно. Место, используемое людьми, может приобрести славу вечно замусоренного, «алкоголического» и не комфортного.

Проект обустройства пешеходных улиц, не получивший развития, был, пожалуй, единственной попыткой сделать что-то в этой области. На сегодняшний день бум обустройства открытых публичных пространств, таких как площади и пешеходные улицы, уже прошел, и по прошествии времени стало очевидно, что реализованные тогда проекты были в основном нужны «для галочки», то есть выполняли скорее декоративную функцию в городе, нуждающемся в более внимательном отношении к публичному пространству. Современное развитие появившихся в результате правительственной программы улиц и площадей показывает: наиболее удачные, «прижившиеся» объекты коммерциализируются, менее удачные – стоят полупустыми (Малая Садовая и Малая Конюшенная, соответственно). На основании исследования, проведенного на Малой Садовой улице 2004-05 гг. (период «расцвета»), а также анализа последующих метаморфоз этого места, я попытаюсь показать важность развития публичного городского пространства, основные тенденции его трансформаций на сегодняшний день. Такой анализ позволяет делать выводы о том, каким образом и ради чего должна планироваться городская среда, в том числе городские публичные пространства, которые не являются просто «украшением» или элементом городских декораций, но несут серьезную функциональную нагрузку, начиная от формирования облика города как в глазах туристов, так и горожан, и заканчивая предоставлением «наблюдательной» и обучающей площадки для жителей города, своего рода «арены» для изучения существующих образов жизни.

Дэвид Харви. Городской опыт.

D. Harvey The Urban Experience. Oxford: Blackwell. 1989 / Перевод В.В. Вагина.

УРБАНИЗАЦИЯ КАПИТАЛА.

Анри Лефевр давно утверждал, что процесс урбанизации гораздо важнее в динамике капитализма, чем это когда-либо пытались представить аналитики. Исследования, проведенный мною в последние годы по истории и теории урбанизации капитала, свидетельствуют о правоте заявлений Лефевра. Этому существует ряд обоснований. Урбанизация всегда сопутствовала мобилизации, производству, присвоению и поглощению экономического прибавочного продукта. Процесс урбанизации имеет более универсальное значение, чем специфичный анализ любого способа производства. И это. конеч­но, тот путь, которому следуют многие сравнительные исследования по урбанизации. Но при капита­лизме урбанизация используется очень специфичным образом. Прибавочный продукт, полученный, приведенный в движение и поглощенный - это прибавочная стоимость продукта труда (рассматриваемый как капитал и выраженный обычно как концентрированная власть денег) и прибавочная стоимость способности к труду (выраженная как власть труда в форме товара). Классовый характер капитализма диктует некоторый способ присвоения и дробления прибавочного продукта в антагонистические и иногда взаимно непримиримые формы капитала и труда. Когда антагонизм не может разрешиться, капитализму приходится прибегать к девальвации и разрушению одновременно и капита­ла и прибавочной стоимости труда и дополнять этим свой лексикон возможностей. Очень творческой во многих отношениях - особенно касательно технологии, организации и способности трансформиро­вать материальную природу в социальное благополучие - буржуазии приходиться сталкиваться с не комфортным фактом, это. как называет Берман (1982) - "самый деструктивный правящий класс в ми­ровой истории". Он хозяин творческого разрушения. Классовый характер капитализма радикально оп­ределяет способ и значение мобилизации, производства, присвоения и поглощения экономического прибавочного продукта. Значение урбанизации также радикально получает новое определение.

Всякий раз сталкиваясь с такими категориями, появляется стремление отнести их к "историческим стадиям" капиталистического развития. Таким путем я шел в данной главе, в некоторой степени указывая на мобилизацию прибавочного продукта в торговом городе, производство прибавочного продукта в производственном городе и поглощение прибавочного продукта в кейнсианском городе, то есть воспользовался крючками, чтобы развесить на них аббревиатуру оценок истории капитали­стической урбанизации. В реальности проблемы выглядят гораздо сложнее и имеют некоторые нюан­сы. Хотя ударения можно расставлять по-разному, присвоение, мобилизация, производство и поглоще­ние представляют собой отдельные моменты объединенного процесса. Значение имеет то. как они су­ществуют в пространстве и времени. Реконструкция временной и пространственной динамики оборота капитала при специфических классовых отношениях капитализма определяет точки интеграции для капиталистического способа производства. Но, как мы видели в случае урбанизации в пост-Кейнсианской переходной эре, возможно любое сочетание стратегий, обладающих особой формой ор­ганизации города и экономики в контексте отношений в пространстве.

Тогда как урбанизация могла бы быть разумно представлена как выражение всего отмеченного, нам также приходиться признать, что именно через урбанизацию прибавочный продукт мобилизуется, производится, поглощается и присваивается, и что именно ввиду упадка города и его социальной де­градации прибавочный продукт обесценивается и разрушается. И как любое средство, урбанизация обладает способами определения целей и результатов, возможностей и сдерживающих обстоятельств, а также перспектив капиталистического развития и перехода к социализму. Капитализм вынужден урба­низировать, чтобы воссоздать себя. Но урбанизация капитала порождает противоречие. Социальный и физический ландшафт урбанизированного капитализма - это гораздо больше, чем безмолвное свиде­тельство возможностей трансформации в капиталистическом развитии и технологические изменения. Капиталистическая урбанизация имеет свою отличительную логику и свои отличительные формы про­тиворечий...

Я обращаюсь к этим вопросам на большей протяженности... . но не могу здесь обойтись без комментариев. Исследования городской жизни освещают многочисленные роли, играемые людьми. -рабочих, боссов, потребителей, жителей сообщества, политических деятелей, тех, кто берет взаймы и т. д. Совершенно не обязательна гармонизация этих ролей. Отдельные личности испытывают все виды стрессов и напряженности отношений, а также внешние сигналы индивидуальных и коллективных конфликтов. Но урбанизация означает некий способ человеческой организации в пространстве и вре­мени, который может как-то охватить все эти конфликтующие силы. Не обязательно, таким образом, чтобы их гармонизировать, но направить в многочисленные русла одновременно и созидательной и разрушительной социальной трансформации. В основе этого лежит не просто классовый интерес. Ка­питалистическая урбанизация предполагает, что этот процесс может быть как-то мобилизован в кон­фигурации, вносящие свой вклад в увековечивание капитализма. Каким образом? Краткий ответ сво­дится к тому, что просто это - совершенно не обязательный исход дела. Внедряемая капитализмом форма организации города не всегда адаптируется к каждому диктату способа производства в большей степени, чем создание отдельного человека или коллектива доходит до простой и поляризованной классовой борьбы. Такие дилеммы подстерегают различные стратегии выживания города в постксйнсианском пе­реходном периоде. Попытки производства прибавочного продукта в одном месте зависят от способно­стей его реализации и поглощения в другом. Мобилизация прибавочного продукта через командные функции предполагает, что где-то есть какое-то производство, где применимы эти функции. Стабиль­ность капитализма в целом зависит от последовательности хода интеграции. И все же классовые сою­зы, основанные городом, не создаются и не представляют стратегическую основу в отношение гло­бального рассмотрения координации. Они конкурируют между собой, чтобы спасти, насколько это возможно, свою основу и каким бы то ни было способом сохранить свою власть присвоения. Навер­няка, корпоративный и финансовый капитал и в меньшей степени власть труда мобильны на террито­рии реально существующего города. Но это вовсе не гаранирует, что эволюция города точно приспосо­билась к требованиям капитализма. Здесь просто подчеркивается всегда присутствующая напряжен­ность между социальным и пространственным разделением производства, потребеления и контроля.

Конкуренция между городами является одним из определяющих факторов в эволюции капита­лизма, это - также фундаментальный фактор в не ровном географичеком развитии. Эту конкуренцию можно было бы рассматривать как потенциально гармоничную, если Адам Смит был прав в том, что спрятанная рука рынка неизбежно трансформирует эгоизм, амбиции и отсутствие дальновидности в глобальный социальный результат, который на пользу всем. Но здесь преобладает и разрушительное опровержение названного тезиса. Его автор Маркс. Чем более совершенна спрятанная рука конкурен­ции городов, тем больше неравенство между капиталом и трудом и тем более нестабильным становится капитализм. В конечном счете конкуренция - это путь скорее в капиталистический кризис, нежели из него.

И тогда посткейнсианский переход, это переход к чему. Это вопрос, на который не существует автоматического ответа. Законы движения капитализма прослеживают противоречия, которые толкают капитализм эволюционировать, но они не диктуют избрание путей. Историческую географию мы все­гда делаем сами. Но условия, при которых мы пытаемся сделать историческую географию, всегда вы­соко структурированы и связаны с напряжением. Рассмотрение единственно с точки зрения конкурен­ции городов, например - а я признаю, что это - решительное упрощение, я даже не буду пытаться оп­равдывать это, - обнаруживает спиралевидное временное отсутствие равновесия в рамках быстро ко­леблющегося движения неровного географического развития; спорадическое, характерное для данной местности обесценение, соединенное с даже еще более не регулярными внезапными проявлениями накопления в данном населенном пункте. В поддержку того существует совсем немного доказательств. Города Sim Belt в США. которые достигли высоты и уверенности за счет энергетического бума, после 1973 г. очень быстро впали в депрессию при каждом скачке цен на нефть - Хьюстон, Даллас, Денвер, когда-то города, переживавшие бум, теперь в глубоком кризисе. Центры высокой технологии подобные Силиконовой долине очень быстро сдают свои позиции, тогда как Нью-Йорк сити, который, казалось, в начале 1970-х гг. был на грани полного развала, вдруг включает функции командного типа и вырав­нивает низкооплачиваемые работы производственного сектора, ориентированные на местный рынок. Это виды быстрой смены судьбы, которые мы ожидаем увидеть в условиях усиления межгородской конкуренции в целях мобилизации производства, присвоения и поглощения прибавочного продукта .

Но существуют ли какие-либо индикаторы в более широком смысле'' Усиление господства и потребления в США приводит к концентрации внимания скорее на процессе присвоения чем произ­водства, а в конечном счете это приводит к геополитической опасности, так как больше и больше го­родов становятся центрами коммерческих устремлений в мире сокращающихся возможностей при­быльного производства. Это была разновидность переменчивого смешения, которое на национальном государственном уровне приводило непосредственно к однобоким структурам неровного географиче­ского развития, характерного для века развитого империализма. И это была та напряженность, которая лежала в основе двух мировых войн. Но все же поиски возможностей прибыльного производства в ус­ловиях возрастания конкуренции между фирмами, городскими регионами и народами указывают на быстрый переход к сониотехническим и организационным условиям производства и потребления. Это предвещает разрушение всякой достигнутой структурной связности в рамках городской экономики, значительного обесценения физических основ и основ социальной инфраструктуры, построенных там, и нестабильность в объединениях правящего класса. Это также означает разрушение многих традици­онных навыков рабочей силы, обесценение власти труда и низвержение мошной культуры социально­го воспроизводства...

А как насчет возможностей перехода к альтернативному способу производства и потребления В то время, когда борьба за выживание в капитализме доминирует в политической и экономической практике и сознании, представляется довольно сложно думать о радикальной ломке и строительстве социалистической альтернативы. И все же отсутствие безопасности и стабильности, не говоря уже об опасности массового обесценения и разрушения через внутреннюю реорганизацию, геополитическую конфронтацию и политико-экономический развал, делают вопрос более насущным чем когда-либо.

Альтернатива, однако, не может быть создана на основе какой-то нереальной социалистической программы. Насколько мы знаем, ее нужно болезненно выстрадать через трансформацию общества, включая отличительные формы урбанизации. Изучение урбанизации капитала определяет возможности и неотьемлемое принуждение, сопровождающее борьбу за достижение цели.  Историческая география капитализма самым основательным образом представила физический и социальный ландшафты. Эти ландшафты в настоящее время образуют ресурсы, созданные человеком, производительные силы от­ражают общественное отношение, из которых обозначатся социалистические конфигурации. Неравно­мерное географическое развитие капитализма может в лучшем случае быть медленно сглажено, а под­держка существующих пространственных конфигураций, как нам известно, очень важных в воспроиз­водстве общественной жизни, означает продолжение структурации и копирование пространтва господ­ства и раболепства, благоприятных и неблагоприятных обстоятельств.

Как вырваться из этого, не разрушая общественную жизнь, это вопрос, являющийся квинтэс­сенцией. Урбанизация капитала заключает нас в тюрьму несметными могущественными способами. Как всякий скульптор, мы обязательно ограничены природой сырья, из которого мы пытаемся создать новые формы. И мы должны признать, что физический и социальный ландшафт капитализма, постро­енный на основе своей характерной формы урбанизации, содержит всевозможные скрытые изъяны, помехи, предрассудки, неприязненные конструкции любого идеализированного социализма.

Но капитализм также разрушителен, пожизненно революционизируя себя и постоянно балан­сируя по лезвию бритвы с целью сохранения своих ценностей и традиций, и непременно уничтожая их, чтобы открыть новое пространство для накопления. То, что Генри Джеймс называл "многократным повторением жертвования денежной прибыли? ", делает урбанизацию капитала особенно открытым и динамичным делом. Следовательно, город, как любит говорить Лефевр (1974), это "место неожиданных людей", и из этого проистекает множество возможностей. Проблема заключается в том, чтобы понять эти возможности и наработать политический инструментарий, подходящий для их эксплуатации. Так­тика борьбы рабочего класса должна быть настолько динамична, на сколько это характерно для самого капитализма. Изменения, например, в сторону более корпаратистского стиля в Соединенных Штатах в период посткейнсианского перехода открывают пространства, куда с готовностью вступают движения за муниципальный социализм с целью создания базы для более широкой политической борьбы. Но чтобы овладеть такой возможностью требуется радикальный переход в американской городской поли­тике от обрывочного плюрализма к политике более высокого классового сознания. Препятствия к тому процессу... действительно серьезные, поскольку они насаждены в структуры самого современного ка­питализма. Индивидуализм денег, осознание семьи и сообщества, шовинизм государства и местных правительств, соревнуются с опытом классовых отношений ... создают неблагозвучие конфликтных идеологий, которые каждый из нас в определенной степени воспринимает.

Но даже предполагая, что классовое сознание выше всего в рамках сложного соперничества городских социальных движений, приходится сталкиваться с другими измерениями борьбы. Следует заметить, например, что в тех европейских странах, где муниципальный социализм увенчался успехом и где действительно преобладает классовая политика, корпоратистская власть городских классовых объединений вытесняется и заменяется властью государства (powers of the nation state) в которой бур­жуазия может легко удержать свою власть. Распределение власти между городским регионом, государ­ством и многонациональными органами - это само по себе результат классовой борьбы. Буржуазия всегда будет стремиться вытеснить власть и ее функции с тех пространств, где ее контроль не возмо­жен, туда, где ее гегемония превалирует. Напряженность между городом и государством, о котором так много в своем описании подъема капитализма говорит Бродель (1984), все еще актуальна для нас. Она заслуживает более внимательного рассмотрения как неотъемлемая часть классовой борьбы вокруг вы­живания капитализма и производства социализма. Капитализм уцелел не только засчет производства пространства, на чем настаивает Лефевр, но также засчет верховного контроля над пространством, и это правда настолько же характерна для городских регионов, насколько и для глобального пространст­ва капиталистических устремлений.

Урбанизация капитала - это только часть всего комплекса проблем, с которыми мы сталкиваем­ся в поисках альтернативы капитализму. Но это жизненно важная часть. Понимание того, как проис­ходит урбанизация капитала, последствия такой урбанизации является необходимым условием четкого представления любой теории перехода в социализму. В последнем параграфе "Социальной справедли­вости и города" я написал такие строки: " ... и еще предстоит приход подлинного гуманного урбанизма. Он остается для революционной теории, чтобы наметить путь от урбанизма, основанного на эксплуа­тации к урбанизма, предназначенному для человека". И он остается для революционной практики, чтобы осуществить такую трансформацию. Такая цель по-прежнему стоит. Но сейчас я хотел бы опре­делить эту цель в более широкой преспективе. Любое движение к социализму, которое не сталкивается с урбанизацией капитала и ее последствиями, обречено на провал. Строительство свойственной социа­лизму формы урбанизации настолько необходимо для перехода к социализму, насколько подьем капи­талистического города был средством существования капитализма. Продумывая пути социалистической урбанизации, мы намечаем путь к самой социалистической альтернативе. А это то, что революционная практика должна совершить.

ДЕНЬГИ, ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ КАК ИСТОЧНИКИ ОБЩЕСТВЕННОЙ ВЛАСТИ.

То, что обладание деньгами придает огромную общественную власть их владельцам, не требует основательной демонстрации. Маркс пародирует кажущееся волшебство их власти так: «Степень власти денег - степень моей власти... Я ужасен, но я могу купить для себя самую прекрасную из жен­щин. «Следовательно, я не ужасен... Я глуп, но деньги - это реальный разум всех вещей и как же тогда их обладатель может быть глуп? Кроме того, он может купить для себя талантливых людей, и тот, кто имеет власть над талантливыми людьми, разве не более талантлив, чем талантливые люди? Разве не я, кто благодаря деньгам, способен на все, чего страстно желает сердце, обладаю всеми человеческими способностями? Разве, следовательно, не мои деньги трансформируют всю мою несостоятельность в свою противоположность?».

Общественная власть денег, следовательно, всегда была предметом желаний, вожделенных, жадных. Таким образом, конкретная абстракция денег действительно обретает власть в отношении нас и над нами.

Но что же время и пространство? Однажды установленные как конкретные абстракции в рамках сообщества денег, разве они также не становятся источником общественной власти? Разве те, кто пра­вит ими, не обладают сильной властью социального контроля? Такой тезис призывает по меньшей ме­ре хотя бы к минимальной демонстрации. Последняя, однако, не раскроет суть, до тех пор, пока мы сами не дойдем до понимания того, что в конце концов имеет значение связи между контролем за деньгами, пространством и временем как пересекающимися источниками общественной власти. Деньги, таким образом, могут использоваться для контроля времени и пространства, тогда как кон­троль над временем и пространством может легко держать пари, что он опять-таки контроль над день­гами. Спекулянт собственностью, у которого есть деньги, чтобы подождать, и который может оказы­вать влияние на развитие смежных пространств, находится в лучшем положении, чем кто-то, не обла­дающий властью ни в одном из этих измерений. Контроль над пространством, как известно каждому генералу и геополитику, имеет огромную стратегическую значимость в любой борьбе за власть. Этот же принцип применим и в мире обмена товаров. Любой управляющий супермаркета также знает, что контроль над стратегическим пространством в границах целостной конструкции социального про­странства - на вес золота. Ценность пространства начинается с земельной ренты. Но пространственная конкуренция - это всегда монополистическая конкуренция просто по тому, что две функции не могут занимать точно одно и то же местоположение. Захват стратегических пространств в пределах общего пространства может иметь на много больше смысла , чем его кратная доля контроля. Борьба интересов железных дорог в XIX веке представляет множество примеров действия данного принципа, тем време­нем Тарбелл (1904) рисует Рокфеллера "склонившегося над картой Восточного побережья и плани­рующего захват стратегических районов с нефтеперегонными заводами". Контроль над стратегическими земельными участками в рамках города присваивает значительную власть над всей структурой разви­тия. И хотя освобождение пространства и аннулирование пространства временем разрушает любую постоянную власть, которая может установить контроль над стратегическим пространством, элемент монополизма возрождается вновь. На самом деле контроль над производством, организацией в про­странстве затем становится фундаментальным фактором в создании новых пространственных монопо­лий. Важность такой власти монополии заключается абсолютно в том, что она обеспечивает подъем монопольной ренты и, следовательно, может быть конвертируема в деньги. Но созданное пространство общества также, на чем настаивает Лефевр (1974), представляет собой пространство общественного воспроизводства. А значит, контроль за созданием такого пространства также получает некоторую власть над процессами социального воспроизводства. Мы можем наблюдать действие данного принци­па в различных социальных обстоятельствах. Организация пространства в домовладении говорит много о власти и отношениях полов в семье, например, тогда как иерархические структуры власти или при­вилегий могут передаваться непосредственно через формы пространственой организации и символику. Контроль за пространственной организацией и властью по использованию пространства становится решающим средством для воспроизводства отношений общественной власти. Государство, или какая-то другая общественная группа, например, финансистов, землевладельцев и т. д. могут часто скрывать свою власть, чтобы оформить социальное воспроизводство за кажущейся нейтральной позицией их власти, организующей пространство (Лефевр, 1974). Только в некоторые моменты - грубого наруше­ния политических границ устранения пространств оппозиции более высшей властью, коррупции в сис­теме получения разрешений по планированию совершенно очевидным становится отсутствие нейтра­литета в создании пространства. Власть, чтобы оформить пространство, оказывается позже одной из самых решающих в осуществлении контроля за социальным воспроизводством. И именно на этой ос­нове те, кто обладают профессиональными и интеллектуальными умениями, чтобы оформить про­странство материально и эффективно - инженеры, архитекторы, планировщики и т. д. могут сами об­рести некоторую власть и обратить свои специальные знания в финансовую выгоду. Отношение между контролем над деньгами и контролем над временем как источниками социальной власти являются не менее непреодолимыми. Те, кто могут позволить себе ждать, всегда имеют преимущество над теми, кто этого себе позволить не может. Наиболее очевидно это проявляется во время забастовок и локаутов, когда рабочие очень быстро могут перейти к голодовке, а хозяева продолжают обедать при полных сто­лах. Капиталисты могут продолжать осуществлять частичный контроль за добавочным рабочим време­нем трудящихся, так как они могут выждать фазы активной классовой борьбы. Это принцип работает и среди буржуазии. Дифференцированные способности контролировать время консолидируют иерархию власти денег в буржуазном окружении. Похожее давление существует среди рабочей силы и в скрытом внутреннем мире семейной жизни.

Несколько удивительно, что в семье отношения контроля денег и  времени создают зону конфликта полов.

Деньги, время и пространство существуют как конкретные абстракции, оформляющие повсе­дневную жизнь. Универсальны, объективны, поддающиеся количественному определению в минуту - каждая из этих перечисленных понятий приобретает эти особые качества через господствующую соци­альную практику, где наиважнейшее значение имеют товарообмен и общественное разделение труда. Цены, ход часов, права на четко обозначенные пространства формируют рамки, в пределах которых мы действуем и на чьи сигналы и значения мы волей-неволей отвечаем как на внешние силы по отношению к нашему индивидуальному сознанию и воле. И не имеет значения, насколько неистов дух восстания и отвращения, могущие случайно возникнуть, жесткие нормы, определенные такими конкретными абст­ракциями, к настоящему времени на столько глубоко закреплены, что стали почти факторами приро­ды. Бросить вызов этим нормам и конкретным абстракциям означает бросить вызов центральной, дви­жущей силе нашей общественной жизни.

Но конкретные абстракции денег, времени и пространства не определяются вне зависимости друг от друга. Деньги, например, возникают из обмена и пространственного разделения труда, они представляют общественное рабочее время. Но, по тому же самому признаку, образование мирового рынка зависит существенно от возникновения соответствующей денежной формы и распространения психологических предпосылок, необходимых для должного ее использования. Частично я настаиваю на важности таких взаимоотношений, так как другие авторы часто игнорируют их. Но я также настаиваю на том, что властные отношения между отдельными людьми, группами и даже целыми социальными классами и последующей возможностью найти вероятные пути социальной трансформации, получили широкое определение через сеть денежных пространственных и хронологических показателей, которые свидетельствуют о параметрах общественного действия. Сложно выйти за пределы этих параметров.

Найт Ричард В. Устойчивое развитие - устойчивые города

Международный журнал социальных наук.   1993(2). С. 43-69.

Города и другие поселения людей, претерпевшие в свое время значительные перемены под влиянием индустриализации, урбанизации и образования национальных государств, теперь видоизменяются под воздействием новых экономических и технологических сил, которые, будучи глобальными и универсальными по своей природе, могут, если их правильно использовать, открыть городам новые возможности для формирования и поддержания развития, подтверждая их историческую цивилизаторскую миссию. Уверенность, что города могут и в самом деле должны восстановить контроль над собственной судьбой, основывается на новой парадигме устойчивого развития устойчивых городов. Новая парадигма отражает взгляды Международной комиссии по экологии и развитию, которые изложены в работе "Наше общее будущее". В ней говорится, что "у нас есть сила примерить людские дела с законами природы и добиться процветания, что новая эра экономического развития, основанного на сохранении и расширении ресурсов окружающей среды, вполне возможна". Недавняя конференция ООН по проблемам экологии и развития в Рио-де-Жанейро подтвердила эту позицию. Утверждение, что города должны играть более важную роль, подкрепляется как опытом городов Европы и Северной Америки за последние 50 лет, так и глубоким анализом меняющегося характера развития города, растущим значением, основанного на знаниях развития.

Новая парадигма сформировалась под влиянием ряда различных факторов: научно-технического прогресса, изменений в характере процесса создание богатства, специализации и разделения знаний, интенсификиции глобальных экономических сил, увеличивающейся сложности межличностных и межорганизационных отношений, глобализация производства, а также под воздействием растущего понимания того обстоятельства, что безудержное индустриальное развитие без учета человеческих и экологических ценностей достигло своей роковой черты.

В данной статье рассматриваются в первую очередь с позиций европейских городов последствия перехода от парадигмы индустриального роста к парадигме устойчивого развития. Давайте зададимся вопросом: почему именно европейским городам предстоит подтвердить свою историческую цивилизаторскую миссию и почему это вполне реально?

Логика аргументации следующая: сущность богатства и характер процесса, в ходе которого богатство создается, меняются. Производство и потребление становятся все более наукоемкими, и города утрачивают свою роль центров промышленного производства, а их развитие все больше связывается с науками и образованием, а это предполагает фундаментальные изменения в развитии городов. Экономика городов трансформируется: главное место принадлежит уже не производству и вывозу готовой продукции на мировой рынок, а экспорту решений и знаний. По мере перехода городской экономики от массового производства к коллективному мастерству, основанному на совокупной компетенции и объединении усилий по стратегическим направлениям, культура городов становится более открытой, не столь иерархической, базирующейся прежде всего на знаниях и заинтересованной скорее в повышении качества жизни и улучшении человеческой среды, чем в количественых показателях.

Эти перемены происходят благодаря тому, что научные знания становятся    стратегическим    ресурсом мирового сообщества. Развитие, основанное на научных знаниях, и определяется факторами, которые отличаются от тех, которые связаны с производством промышленных товаров. Оно зависит главным образом от пригодности для жизни городов, то есть от коллективной компетенции, культуры научных знаний и качества жизни, предлагаемая городом. Поскольку научные знания опираются на определенную культуру и концентрируются главным образом в городах, у них больше возможностей формировать собственное развитие путем укрепления своей коллективной компетенции, культуры и организации научных знаний, которые образуют их новую институционно-научную базу. Выявляя, закрепляя и развивая свои научно-образовательные ресурсы и культуру научных знаний, города в состоянии создавать условия, способствующие основанному на научных знаниях развитию.

Короче говоря, после 100 лет быстрого, несбалансированного, произвольного и часто хаотичного роста под влиянием расширения производственного сектора у городов появилась возможность развиваться более целенаправленно. Основанное на знаниях развитие открывает городам возможность планировать ход собственной эволюции и определять свою дальнейшую судьбу. Чтобы это воплотить в жизнь, городам следует глубже проникнуться пониманием меняющейся природы своего развития и проявлять инициативу не только на местном и региональном уровне, но совместно с другими городами и регионами - в национальных, межнациональных и глобальных масштабах. Почему? Да потому, что по мере осознания связи между собственными научными ресурсами, местным экономическим развитием и окружающей средой города станут ориентироваться на глобальные категории, на будущее. Им придется сделать весьма трудный выбор стратегического свойства и взять на себя большую ответственность.

Роль городов в интеграции глобальных и местных знаний

Глобальный кризис нельзя обуздать или разрешить ни сверху, путем международных соглашений и межгосударственных договоров, то есть с помощью директив, ни снизу с помощью массовых организаций, воодушевляемых новой экономической этикой. Чтобы дальнейшее развитие стало целенапрвленным, необходимо объединить "глобальные знания", то есть научные и универсальные ценности, с "местными знаниями", касающимися культурных и экологических ценностей. Сложность и разброс затрагиваемых проблем таковы, что объединение местного и глобального знания должно совершаться на среднем уровне, то есть на уровне городов и регионов. Соответствующее использование технологий требует не стандартного их применения с учетом местных особенностей.

По этому можно утверждать, что устойчивое развитие означает большую ответственность городов за научные ресурсы местного уровня, за ту часть людской и природной среды на которые воздействует практическое применение этих научных знаний. Одним из аргументов в пользу данного утверждения является то, что большинство видов знаний уходят глубоко корнями в культуру конкретного региона, где они исторически развивались, где их жизнеспособность полностью зависит от характерных особенностей окружающей среды - как людской, так и природной, и где их, следовательно, лучше всего понимают и ими успешно управляют как неотьемлемой составной частью того сообщества, в котором эти знания сформировались и которое само сформировалось вокруг них. Знания эволюционируют не по воле случая. Существует неразрывная связь между культурой знаний и тем сообществом, в котором они процветают. Присутствие в сообществе знаний вовсе не означает, что города вполне осознают их наличие, а те, которые осознают, не всегда используют их потенциал для собственного развития или понимают необходимость соединения этих знаний с местной культурой, чтобы добиться сближения различных типов знаний на местном уровне, не обязательно понимают, что источники знаний необходимо лелеять, заботиться о них. Недооценка того, что рядом, - не такое уж редкое явление, особенно в крупных городах, где в культурах преобладают меркантилистские и административные элементы и доминируют оборонительные настроения, где деятельность в сфере знаний имеет тенденцию осуществляться в условиях повышенной секретности и препятствовать свободному обмену информацией, что крайне важно для многих видов знаний. Более того, традиционные источники знаний часто воспринимаются как что-то раз навсегда данное и, оставленные без дожного внимания постепенно иссякают.

В настоящее время города не вполне осознают значение основанного на знаниях развития по двум причинам: во-первых, в мышлении людей, связанных с планированием и развитием городов, все еще доминирует парадигма промышленного роста и, во-вторых, знания обычно представляют себе в очень узком смысле, отождествляя их с общечеловеческими знаниями, научными открытиями, высокими технологиями, техническими новинками, имеющими широкое применение в промышленности и обороне. Поскольку развитие, основанное на активной научной деятельности и наукоемком промышленном производстве, в высшей степени ограничено с географической, индустриальной и организационной точек зрения, лишь не многие города отвечают условиям, необходимым для подобного прогрессивного развития; Но если рассматриваемый спектр знаний расширить и включить в него также коммерческие, административные, экологические, культурные (воспитание, здравоохранение, туризм-, обучение) и производственные познания, творческое, исполнительское искусство, ремесла и т. д., то источники знаний можно обнаружить в любом городе не зависимо от его размеров и уровня развития.

Основанное на знаниях развитие

Проблема городов имеет обычно два аспекта: концептуальный и административный. Во-первых, необходимо переосмыслить значение городов как центров знаний с тем, чтобы они могли определить свои главные способности и оценить потенциал развития собственной базы знаний в глобальном контексте. Во-вторых, города должны сформулировать и реализовать политику, направленную на укрепление своей культуры и источников знаний путем создания условий, благоприятных для конкретного вида основанного на знаниях развития. Источники знаний -глобальные или местные - крайне подвержены эрозии и нуждаются в заботливой консервации.

Следует также коснуться существующего в настоящее время тенденциозного отношения к тем видам знаний, которые создаются и накапливаются транснациональными корпорациями, международными органами и т.п. Это тем более необходимо, что односторонний подход ведет к несбалансированному развитию, т.е. к продвижению глобальных знаний и утрате местных.

Для того, чтобы основанное на знаниях развитие было действительно устойчивым, абсолютно необходима интеграция глобальных и местных знаний, экономических и экологических систем. Организации и власти в полной мере смогут почувствовать ответственность за свои действия и осознать степень риска только в том случае, если интеграция глобальных и местных знаний будет происходить не в каком-то отдаленном центре, а на местном уровне, где знания получили развитие, где их корни и где их лучше понимают. Знание - это одна из разновидностей власти, и как всякая оторванная от традиционной культуры власть оно может стать источником злоупотреблений. Традиции самым решающим образом влияют на культуру знаний, а городам принадлежит существенная роль в институциализации традиций. У городов долгая память - крайне важное качество, когда дело касается влияния на источники знаний.

Суммируя сказанное, можно отметить, что, поскольку создание богатства становится все более наукоемким процессом и знания базируются на культуре и концентрируются в основном в городах, последние должны содействовать использованию знаний для экономического развития на местах, для положительного влияния на ценности, от которых зависят главные достоинства городов.

Цивилизаторская миссия городов

Для осуществления своей цивилизаторской миссии городам необходимо уделять больше внимания управлению своей судьбой, а для этого они должны проникнуться более глубоким пониманием своих сил (источников знаний), особенностей процесса урбанизации и взаимосвязи между развитием городов и окружающей средой. Помимо этого, городам и окружающим их регионам необходимо по отдельности и вместе с другими городами, располагающими аналогичными источниками знаний, почувствовать большую ответственность за те знания, развитию которых они способствуют: в какой мере они влияют на экологическую систему и окружающую среду в местах применения этих знаний. С точки зрения нынешнего положения в мире, идея планомерно и устойчиво развивающихся городов может показаться нереальной. Природа сил, формирующих города, ограниченная автономия последних во многих странах, а также тот факт, что они переросли свои административные границы и имеют тенденцию дробиться и испытывать потрясения, - все это вызывает сомнение, что города могут ориентироваться на будущее и сами определять свое развитие. Тем не менее что же положило начало движению за планомерное развитие городов?

По моему мнению, ответы на эти вопросы скоро даст Европа. Почему? Да потому, что города - главные европейские ценности. У них длительные традиции, уходящие в глубину веков на 2000 лет, и хотя с усилением в последнее столетие централизованной государственной власти роль городов уменьшилась, они тем не менее обладают большой самостоятельной ценностью. Исторически европейские города способны к самовосстановлению, что показала эпоха Возрождения, и они продолжают сохранять вполне конкретные культуры, которые всегда можно "возродить". Сегодня их способность к самовосстановлению во многом зависит от того, как они по-новому определят свою роль в "новой Европе" и в "мировом сообществе". Их будущее тесно связано с осознанием связи между городскими ценностями, новыми формами экономического и культурного развития и заботой об окружающей среде. Именно в процессе "возрождения" европейских городов интересующее нас развитие могло бы стать более планомерным и упорядоченным. Полученные при этом знания можно было бы затем использовать для решения еще более насущных проблем городов и окружающей среды в других частях как развитого, так и развивающегося мира.

Важно отличать развитие городов в Европе от процесса урбанизации в развивающихся странах с преобладающим сельским населением и деревенским бытом. Крупные городские поселения в странах "третьего мира", часто называемые из-за их размеров "мегалополисами", не всегда являются городами в обычном смысле этого слова. В традиционном понимании город - это центр цивилизации, то есть поселенческое объединение с достаточной властью, чтобы поддерживать законый порядок и обеспечивать развитие в духе Анри Пиренна.  В последние десятилетия контроль переместился от местных общин к государству и от местных организаций к крупным национальным и транснациональным корпорациям, после чего рост городов сделался еще более несбалансированным и беспорядочным.

Разрастание мегалополисов происходит под влиянием глобальных сил, над которыми не властны ни сами города, ни государство. Эти силы, лежащие в основе индустриализации и урбанизации во всех странах земного шара и подрывающие традиционные схемы поселений, нарастают и приобретают всеобъемлющий характер. Как отмечал Е. Ф. Шумахер в 1973 г. в своей книге "Небольшое - прекрасно", "успешная индустриализация в городах разрушает экономическую структуру периферии, которая в свою очередь мстит массовой миграцией в города, отравляя их и делая их совершенно не управляемыми". А городская периферия - это уже не только прилегающие к городам регионы; она стала транснациональной и глобальной. Периферия Марселя, например, включает часть Северной Африки, а Берлина - Ближний Восток, Центральную и Восточную Европу. К периферии Лос-Анжелеса принадлежат Центральная и Южная Америка, а также Дальний Восток. В периферию Токио входят и Корея и Юго-Восточная Азия и т. д.

Хотелось бы подчеркнуть, что возникновение и быстрый рост мегалополисов, отличающийся от более упорядоченного развития европейских городов, следует рассматривать в качестве самостоятельной проблемы. Мегалополисы - это не города в обычном смысле этого слова: их рост не диктуется разумной необходимостью, и они не являются самоуправляемыми образованиями. Увеличение мегалополисов - результат ломки традиционной деревенской общины, а вовсе не планомерного расширения и развития городской структуры или широких социальных и культурных преобразований. Как правило, чем позднее начинается процесс индустриализации и урбанизации, тем более несбалансированы схемы человеческих поселений и остры "проблемы городов". Стоит лишь системе городов выйти из равновесия и какому-нибудь городу занять доминирующее положение, как развитие средних городов осложняется.

К планомерному развитию городов

Планомерное развитие городов представляется проблематичным из-за низкого уровня искусства градостроительства, отсутствия у городов подлинной автономии и, следовательно, возможности как-то упорядочить и контролировать это развитие. И хотя города появились 6 тыс. лет назад и, по словам Арнольда Тойнби (1970), выполняли роль "кузниц цивилизации", оказывая благотворное влияние на культуру, наше представление о том, почему они стали центрами культуры и каким образом их развитие можно было бы сделать безвредным для окружающей среды, все еще слишком примитивны.

По своей природе городское развитие - это своего рода процесс социального обучения, когда города учатся на собственном опыте, на опыте других городов, а также пробуя различные новшества. Однако, за последнее столетие централизация власти нарушила этот процесс. Между тем существует огромный практический опыт, который можно было бы плодотворно использовать, ибо каждый город преодолевал какие-то /           специфические   проблемы,   хотя   не   многие   из   них   институализировали процесс обучения. А нужда в таком обучении была самая насущная, поскольку вновь сформировавшимся городам, которые быстро росли за последние десятилетия предстояло в течение нескольких лет совершить то, на что в прошлом уходили столетия. Если они стремятся в короткие сроки создать современную городскую культуру и упорядочить собственное развитие, им придется добровольно и сознательно включиться в процесс обучения.

Необходимо вплотную заняться созданием специальной отрасли знаний, касающейся развития городов, привязанных к конкретной местности, регионально ориентированных, однако развитие которых совершается в рамках целостной и нацеленной на будущее структуры. С окончанием "холодной войны" и растущим пониманием ухудшения окружающей среды, возможно, часть "мирных дивидендов" удастся израсходовать на решение повседневных проблем больших и малых городов, а также деревень, где проживает большинство людей. Не исключено, что это может стать частью более общей тенденции переориентации государственной политики в области науки с оборонной промышленности на вопросы экологии и развития городов. Вероятно, потребуются новые подходы и новые учреждения, такие, например, как созданная недавно Европейская академия по экологии городов, разместившееся в Берлине. Упорядоченное развитие городов должно использовать достижение науки и технологии таким образом, чтобы экономический прогресс на местном уровне не наносил ущерба окружающей среде.

Глобальный вызов современности не сводится лишь к прогрессу науки, а предполагает ее интеграцию с другими видами знаний, причем в такой форме, которая была бы приемлема как с экологической, так и с социальной точки зрения. Необходима более сбалансированная политика в области науки, которая, продвигаясь вперед, заботилась бы не только о накоплении новых знаний, но и о сохранении приобретенных. Много говорят о том, что знания растут эспоненциально, что 90% нынешних знаний человечеством приобретено за последение 30 лет; если определить знания как способность к устойчивому выживанию в окружающей нас среде, то, как доказывает Синдинг-Ларсон (1991), скорее можно утверждать, что за последние 30 лет человечество утратило 90% своих знаний.

Новая парадигма устойчивого развития обеспечивает рамки для прогресса науки и других видов знаний в более холестической манере. Индустриальный рост сделал чрезмерный упор на знания, облеченные в конкретную форму, которые можно выражать и приобретать с соблюдением принятых 1травил и норм, то есть на знания научного и универсального характера. Увлечение подобными глобальными знаниями - наукой, технологией, общечеловеческими ценностями - свойственно сторонникам модернизма. Однако если мы хотим понять наиболее фундаментальные человеческие потребности и природные системы, необходимо обратить внимание также на усвоение и распространение региональных знаний и региональных ценностей. Об этом должны позаботиться города, ибо это ключевой момент их развития, основанного на знаниях.

Построение в городах инфраструктуры знаний

Города должны играть важную роль в основанном на знаниях развитии; эта роль в основном сводится к тому, чтобы использовать знания на благо местной экономики. Источники знаний обычно связаны с определенной культурой и теорией, меняются медленно, а со временем все больше специализируются. При этом часто располагаясь в географической близости друг от друга, они не соприкасаются между собой. Другими словами, они существуют как пространственно разобщенные скопления. Связанные родственной, основанной на знаниях деятельностью, они порой не сознают в полной мере собственные характерные черты, коллективную силу или потенциальные возможности для развития. Их присутствие или концентрация на определенной территории еще не означает, что идея сближения пробила себе дорогу, что их главные достоинства в сфере знаний выявлены и усилены. Сам факт свидетельствует лишь о том, что имеются источники знаний, которые обладают потенциалом для развития.

Местные и региональные власти могут, например, взять на себя инициативу по выявлению территориальных скоплений родственных по характеру деятельности организаций и начать формировать городскую инфраструктуру знаний. Они обеспечили бы средства для улучшения горизонтальных контактов в рамках общины, облегчили бы доступ местным жителям к источникам знаний через расположенные в городе и регионе организации, а также повысили бы эффективность городской интеллектуальной инфраструктуры. Подобные меры снизили порог приобретения новых знаний, новаторских и творческих идей и расширили бы возможности для сближения различных типов организаций знаний в Делфте. Их следует осуществлять на местном уровне, ибо они должны быть ответом на возникший спрос и отвечать реальным потребностям.

Инфраструктуру знаний лучше всего создавать снизу, начав с местных территориальных скоплений, расширяя их до регионального уровня и затем увязывая с нациоанльными и международными структурами, ответвлениями, ассоциациями, издательствами и т. д. Эта работа требует не только крупных ассигнований, но и времени, а также устойчивости и восприимчивости к меняющимся условиям. Как только подобные структуры бюрократизируются, они теряют свою ценность.

Первым шагом в построении местной инфраструктуры знаний должно быть выявление и классификация источников знаний в регионе с последующим распределением их по категориям в зависимости от наличия совместных интересов (основной вид деятельности, научные исследования, работа с кадрами, обучение, финансирование, изучение рынка и т. п.). Инвентаризация источников знаний и топология основанной на знаниях деятельности необходимы, ибо предпринимаемые меры должны быть спланированы с учетом конкретных обстоятельств.

Выявить территориальные скопления организаций знаний, практическая деятельность которых может быть увязана между собой, не так-то просто, поскольку они не всегда подпадают под одну и ту же шкалу профессиональных категорий. Очень часто эти скопления включают совершенно различные организации, охватывая самые разнообразные научные дисциплины, отрасли знаний, специальные службы высших учебных заведений, научно-исследовательские лаборатории, секции крупных промышленных компаний, малые и средние фирмы, мастерские, предприятия сферы обслуживания, правительственные ведомства, ассоциации, конторы и т. п.

Устойчивое развитие, контуры городской политики

Новая парадигма устойчивого развития обусловливает контуры политики, призванной демократизировать и гуманизировать науку. Однако это обстоятельство может быть в полной мере осознано только в том случае, если города вновь подтвердят свою цивилизаторскую миссию. Старая парадигма индустриального роста делала чрезмерный упор на науку, технологию, знания, которые можно было бы овеществить, приобрести формальным путем, применять в промышленном производстве и использовать для создания глобальной прибавочной стоимости, то есть выделяла знания научного и универсального характера. Увлечение подобными глобальными знаниями, которое нетрудно понять с точки зрения житейской логики, - девиз сторонников модернизма. Между тем, если нас заботят фундаментальные человеческие потребности и естественные системы, если мы стремимся сделать развитие устойчивым, нужно так же использовать местные знания и местные ценности. Это необходимо для современного развития городов и регионов.

Глобальным знаниям всегда уделялось больше внимания, чем знаниям местным, - так было проще для властей. Более того, в промышленном, материалистическом и потребительском обществе глобальные знания - главный источник силы, влияния и престижа. Местные знания могут обладать большой ценностью на местном уровне и сохранять важное значение для устойчивого развития, однако они_, как правило, имеют низкую стоимость в денежном выражении. Следует также отметить, что значительная часть местного знания носит подсознательный характер, его нельзя выразить прямо или приобрести формальным путем в процессе обучения. Однако ему можно придать художественную форму и постигнуть в категориях искусства. Именно поэтому местное знание ценится выше в обществах с богатой духовной жизнью, чем в потребительских обществах.

В настоящей статье отстаивался тезис о том, что глобальное знание следует объединить с локальным знанием и что лучше всего это сделать на уровне города и региона. Будущее городов зависит от их жизнестойкости и целостности, что могут обеспечить только сами города. Именно города и регионы должны проявить большую ответственность в отношении местного знания, соединяя глобальные знания с местной культурой и сохраняя местные знания. Чтобы развитие было действительно устойчивым, города должны вновь подтвердить свою цивилизаторскую миссию, и вместо того, чтобы формироваться под влиянием глобальных сил, они должны планомерно развиваться по инициативе местных властей, организаций и граждан, а устойчивое развитие должно стать содержанием каждодневной политики.

С. Баньковская. Эрнст Берджесс

Из книги "Современная американская социология", М., 1994.

Имя Э. Берджесса известно в американской социологии прежде всего в числе основоположников Чикагской школы социологии, наряду с Р. Парком и У. Томасом. Если идейным лидером, «ключевой фигурой» школы был Парк, то по части методов исследования Берджесс был более глубок и оригинален, придавая общим методологическим идеям Парка конкретную форму. «Можно считать, что благоприятный интеллектуальный климат в чикагской социологии в начале 20-х установился благодаря этому сотрудничеству». Берджесс, по мнению коллег, обладал качествами, прекрасно дополнявшими Парка; «комбинация способностей обоих исследователей давала наиболее творческое соединение»

Если «ключевой фигурой» Чикагской школы был Парк, то по части методов исследования Берджесс был более глубок и оригинален, придавая общим методологическим идеям Парка конкретную форму.

Неординарные методологические ориентации, обширное знание современных методик, а также выдающиеся организаторские способности сделали Берджесса незаменимой и неотъемлемой частью Чикагской школы. Однако представление о нем как об узко специализированном на эмпирических исследованиях методисте, лишь оформлявшем идеи Парка, было бы отнюдь не адекватным, поэтому начнем с самого начала.

Эрнст У. Берджесс родился 16 мая 1886 г. в Тилберн (Онтарио). Его отец был англиканским священником, основавшим англиканский приход в Тилбери, а заодно и учительствовавшим в местной школе. Когда Эрнсту было два с половиной года, семья переехала в Уайтхолл (Мичиган), где Эрнст стал посещать частную школу. Уже к семи годам проявились его «академические способности»; его первый учитель называл Эрнста «маленьким профессором». В эту пору его мечтой было стать преподавателем в университете, духовная карьера отца его не привлекала.

В 1905 г. семья опять переехала в Кингфишер (Оклахома), где Э. Берджесс поступил в Кингфншер-колледж. По окончании его в 1908 г. он собирался заняться английской филологией в Мичиганском университете. Но один из профессоров Кингфишер-колледжа, выпускник чикагского социологического факультета, рекомендовал Э. Берджесса А. Смоллу, после собеседования с которым Берджесс был принят на социологический факультет в Чикаго. Здесь он работал вместе с «большой четверкой» социологии: А. Смоллом, Ч. Хендерсоном, Дж. Винсентом и У. Томасом. Наибольшее влияние на него оказали, как признавался Берджесс, Винсент и Томас. Под впечатлением «Польского крестьянина в Европе и Америке» Берджесс «предпринял исследование русского крестьянина и заинтересовался этническими группами».

Увлечение расовыми и этническими проблемами было популярно в то время в Чикаго, особенно с приходом Р. Парка. Будучи в течение двух лет президентом студенческого социологического клуба, членом космополитического клуба, межнациональной академической группы, Берджесс активно занимался исследованием этих проблем. Однако к окончанию университета диссертацию он не представил. После Чикаго Берджесс отправился в Толедо (Иллинойс), где преподавал в местном университете в течение года; затем - в университете штата Канзас. «В Канзасском университете я познакомился с движением социальных обследований, руководимых Шелби Харрисоном. Я участвовал в исследовании рекреационной активности, сотрудничал с Отделением здравоохранения в университете, проводил обследование Бельвиля (Канзас), затем - Лоуренса»

После двух лет работы в Канзасе он еще год преподает в университете Огайо, затем в 1916 г. возвращается в Чикаго, уже защитив к этому времени докторскую диссертацию «Функция социализации в социальной эволюции». С этого времени начинается его тридцатилетнее сотрудничество с Р. Парком и пятидесятилетнее преданное служение университету Чикаго. Э. Хьюз так описывает начало плодотворного сотрудничества: «Предполагалось, что Берджесс будет читать вводный курс по социологии. Он попросил профессора Бедфорда, который вел аналогичный курс, составить его примерный конспект. Бедфорд отказался, сославшись на занятость. Тогда старший коллега Берджесса Парк помог ему разработать программу лекций вводного курса, которая после апробации в аудиториях стала знаменитым «Введением в науку социологии» Р. Парка и Э. Берджесса».

Текст «Введения» (предисловия к главам и основное введение) - первый образец совместного творчества Парка и Берджесса - готовился очень тщательно. Сначала все теоретические положения оговаривались в деталях, затем Берджесс переносил их на бумагу, этот первый набросок Парк затем рецензировал, переписывал порой целые страницы, после чего Берджесс отшлифовывал полученный текст в окончательном варианте. Берджесс не раз отмечал, что ему «очень повезло, когда он получил возможность приобщиться к творческому процессу вместе с Р. Парком», который не оставлял исследование ни на минуту. «Я никогда не знал, - пишет Берджесс, - смогу ли уйти пообедать: мы проводили целые дни за дискуссиями как по теоретическим, так и по практическим аспектам социологии и социологических исследований».

Основные типы социологических методов, как они представлялись в то время чикагским социологам: монографическое исследование (case study), исторический метод, статистические методы.

Помимо вводного курса Берджесс читал также курсы лекций по: 1) социальной патологии, 2) криминологии и ее социальной интерпретации, 3) социологии семьи, 4) теории личности и ее дезорганизации. Еще одним совместным курсом Парка и Берджесса стал курс по эмпирическим (полевым) исследованиям, который впоследствии был опубликован В. Палмер в качестве учебника по методам социологического исследованиям. Этот учебник стал своего рода методическим дополнением к «Введению в науку социологии», и Берджесс был непосредственным руководителем этой работы. В этом учебнике выделены основные типы социологических методов, как они представлялись в то время чикагским социологам: монографическое исследование (case study), исторический метод, статистические методы. Заключительная глава учебника посвящена подробному рассмотрению исследовательских методик и техники монографического исследования, среди которых: наблюдение, интервью, личные документы и социальное картографирование.

Последнее в наибольшей мере занимало Берджесса, особенно на начальных этапах исследования, и являлось для него одним из источником выдвижения гипотез и теоретических новаций. Оно было связано в первую очередь с исследованием городского сообщества в Чикаго, которое представлялось Берджессу следующим образом: «Чикаго захлестывали волны иммигрантов из Европы. Особенно велико было число прибывших в период с 1890 по 1910 год. Первая мировая война прекратила этот поток, но сразу же после войны он возобновился с еще большей силой. В то время, когда мы начинали свои исследования, многие этнические соседские общины уже прочно установились, имея свои церкви, школы, газеты, рестораны, политиков... К этому же времени настроения общественности выкристаллизовались в довольно стойкое предубеждение и неприязнь к переселенцам из Восточной и Южной Европы... Земледельцы пользовались перенаселенностью и поведением новичков, предлагая им худшее жилье по завышенным ценам. Обыденные предрассудки и желание отгородиться от потока иностранцев позволяли сохранить дефицит жилья для этих групп, несмотря на быстрое строительство в других частях города... Дети иммигрантов, оказавшись между двух культур, не разделяли ни идеалов своих родителей, ни американских, хотя и отождествляли себя с Новым Светом. Они собирались в так называемые уличные компании, которые вели себя откровенно вызывающе как в отношении требований родителей, так и в отношении социальных норм американского общества в целом».

Ранние попытки осмыслить и исследовать эти многочисленные городские проблемы в рамках «движения социальных обследованнй» (в Чикаго результаты этих обследований известны под названием «Hall-House Papers» С. Брекенриджа и Э. Эббота) вроде тех, что Берджесс проводил в Канзасе и Огайо, уже не могли удовлетворять требованиям ситуации. Они, по сути, сводились, как считал Берджесс, к «описанию и доведению до сведения городской общественности испытаний и переживаний обитателей трущоб, которые в корне отличаются от тех стереотипов, которые им приписывают».

В начале 20-х гг. эта ориентация «социальной работы» уступила место реформизму иного толка - прагматистскому, позитивистскому, нуждающемуся в научных основаниях и, следовательно, в научных исследованиях социальных проблем. «Именно социология, - писал Берджесс, - подчеркивала значение научного толкования социальных проблем в понятиях «процесса» и движущих его сил... Хотя цели (у социологов. - С.Б.) были вполне научными, они все же подкреплялись верой в то, что этот научный анализ поможет рассеять предрассудки и несправедливость и приведет к улучшению жизни множества обитателей трущоб».

Позиция Берджесса в отношении социального реформизма была аналогичной позиции Парка: он считал, что социологу не следует участвовать в политике, защищая интересы той или иной социальной группы, - это вредит объективности его исследований. Но социолог должен концентрировать свой исследовательский интерес на социальных проблемах, наиболее остро стоящих в настоящий момент, и способствоаать их разрешению предоставлением объективной научной информации тем, кто обязан принимать политические решения.

Основным источником такой объективной информации, на котором и были сосредоточены усилия Берджесса, стали социальные карты Чикаго. Сначала это были карты распределения подростковой преступности, затем - кинотеатров, танцплощадок и т. д. На первых порах - в так называемый «период без фондов» (с 1916 по 1923 г.), - пока не был создан Комитет по изучению местного сообщества в Чикаго, взявший на себя часть финансирования городских исследований, основная работа по картографированию велась с помощью студентов университета. «На каждом моем курсе лекций, - писал Берджесс, - было по меньшей мере по два студента, занимавшихся картографированием... Студенты составляли карты по самым различным социальным показателям, которые они только могли отыскать в городе». Из совокупности этих карт стала вырисовываться идея о том, что существуют определенный образец и структура города и что различные типы социальных проблем коррелируют друг с другом. В этот период «определения физического типа города» с его пространственного образца, охватывающего все многообразие соседских общин, метод картографирования был самым подходящим.

Студенты, активно задействованные в исследовании города и в картографировании, в частности, имели счастливую возможность контактировать и с Парком, и с Берджессом одновременно, делившими рабочий кабинет в восточном флигеле библиотеки Харпера. Можно было запросто, начав обсуждение своей темы с одним руководителем, закончить его с другим. Студенты Парка сначала фактически попадали к Берджессу: они шли к осмыслению теоретических основ социологии Парка через конкретные исследования, проводимые под непосредственным руководством Берджесса. Среди них можно назвать такие известные в американской социологии имена, как Н. Андерсон, Ф. Трэшер, Э. Морер, Р. Кейвен, Л.Вирт, Х.Зорбо, Ф. Фрейзер, К. Шоу, Г.Маккей, Л.Коттрелл, Дж. Ландеско и др. Их работы стали составной частью и оригинальным вкладом в глобальную исследовательскую программу Парка-Берджесса «Город как социальная лаборатория»

Берджесс, вслед за Парком, рассматривал город как «лабораторию» для изучения различных аспектов человеческого поведения. Однако «в отличие от химической или физической лаборатории, куда можно доставить соответствующие объекты для их изучення в контролируемых условиях, социальные объекты не могут быть извлечены из их среды (личности, группы, институтов... они должны изучаться в «лаборатории сообщества». Для превращения реальных городских условий жизни разнообразных сообществ в «лабораторные» необходимо было создать соответствующую инфраструктуру социологических исследований в городе, способную обеспечить социологу условия работы, сравнимые с условиями естествоведов. Как раз в этом преобразовании Чикаго в «лабораторию» значение Берджесса невозможно переоценить: он устанавливал и поддерживал контакты с самыми различными городскими организациями с целью получения необходимых для исследования данных, среди которых: Совет по соцобеспечению, Отделение здравоохранения, агентство, занимающееся юношеской преступностью, Коммерческая ассоциация, Городская лига, различного рода городские клубы, наконец, межфакультетские контакты в университете. Созданный в 1923 г. первый комитет по изучению местного сообщества (положивший конец так называемому «периоду без фондов» и начало «Организованной исследовательской программы») и финансируемый из фонда Лауры Спелман Рокфеллер включал в свой состав Э. Берджесса как представителя от социологии.

В 1925 г. Берджесс опубликовал свою классическую работу - «Рост города: введение в исследовательский проект», где впервые развил идею концентрических зон в Чикаго.

Помимо финансовой и информационной организации инфраструктуры исследования Берджессу принадлежит заслуга в разработке оригинальной теоретической концепции городского развития, органически дополнившей социально-экологический подход Парка. В 1925 г. Берджесс опубликовал свою классическую работу - «Рост города: введение в исследовательский проект», где впервые развил идею концентрических зон в Чикаго. Цель работы заключалась в описании процессов городского роста в понятиях «расширение», «последовательность» и «концентрация» и в определении этого роста как «метаболической» дисфункции в городском организме, источником которой является пространственная (затем и социальная) мобильность, поддающаяся измерению.

В совместной работе Парка, Берджесса и Маккензи идея «концентрических зон» представлена Берджессом в следующем виде: зона I - центральный деловой район Луп (Большая Петля в Чикаго); вокруг центра располагается промежуточный район, где размещаются деловые конторы и легкая промышленность; зона III - место обитания рабочих промышленных предприятий, которые вытеснены из зоны распада (II), но поселились вблизи места работы: за этой зоной следует «зона резиденций» (IV) особняков для одной семьи. Еще дальше - пригороды или города-спутники, в получасе-часе езды от делового центра. Концепция концентрических зон обобщает и во многом конкретизируется результатами районирования Чикаго (на основе собранных социальных карт) на 75 взаимоисключающих, качественно различных «естественных районов», и белее 300 соседских общин, которые и определили «пространственный тип Чикаго», сохраняющийся по сей день (телефонная книга Чикаго до сих пор сохраняет классификацию районов и их названия, предложенные Бсоджессом). Результаты этого районирования, проводившегося в основном с 1924 по 1930 г. на основе социального картографирования, стали основой для дальнейших исследований города и ценным вспомогательным материалом для деятельности различных общественных и политических организаций города. Чикаго, представленный в таком районированном виде, наглядно демонстрировал все разнообразие поселенческих типов, промышленных пригородов, иммигрантских районов, деловых и коммерческих зон, гостиничных и фешенебельных районов. В свою очередь, каждый из 75 районов представлял собой «общество в миниатюре, с его собственной историей, традициями, своими проблемами и своими представлениями о будущем. Гайд Парк, Северный Центр, Бриджпорт, Южный Чикаго - это не просто названия на карте. Это разные составляющие внутри города, каждая из которых, будучи его частью, играет свою, особую, роль в судьбе Чикаго».

Исследование «естественных районов», по Берджессу, должно вестись по двум основным направлениям: 1) определение пространственного образа района, его топографии, размещения местного сообщества, физической организации не только ландшафта, но и созданных человеком структур (жилища, рабочие места, места отдыха и т.п.); 2) изучение его «культурной жизни»: образа жизни, обычаев, стереотипов.

Ключевым процессом, стимулирующим городской рост, Берджесс считал миграцию, или мобильность: мобильность семей, индивидов, институтов. Пространственная мобильность зачастую является показателем и ускорителем социальной мобильности. Внутригородская миграция, мобильность и подвижность границ (как пространственных, так и социальных) городской структуры словом, динамика городских процессов является содержанием концепции концентрических зон. При этом развитие этой динамики в направлении от центра к периферии с последовательным наложением и вытеснением носит, по Берджессу, циклический, как бы волновой, характер. И в целом объяснение этой цикличносги у Берджесса (организация в данном случае города, - дезорганизация - реорганизация) вполне соответствует социально-экологическому циклу Парка. «Сейчас, - писал Берджесс в 1964 г., - мы переживаем новое зональное движение, когда обновление города начинается с центра и постепенно надвигается на окраины, а те расширяются в новом диапазоне».

«Я твердо убежден, - писал Берджесс спустя четверть века городских исследований, - что концептуальная система городской социологии должна вобрать в себя социологическую теорию в целом»

В нзучении этой циклической закономерности экологическнй аспект (пространственная мобильность социальных ннстнтутор) пронизывает собой и обусловливает все остальные аспекты: какие-либо находки или открытия в социологических исследованиях города будут зависеть от того, «в какой степени осмыслена экологически концептуальная система и выявлены реально существующие районы города...». Феномен обновления и воспроизводства городского роста - разложение устаревших городских структур и воспроизводство специфики сообществ - должен быть осмыслен в рамках общей социологической теории. «Я твердо убежден, - писал Берджесс спустя четверть века городских исследований, - что концептуальная система городской социологии должна вобрать в себя социологическую теорию в целом».

Особое внимание Берджесса в исследованиях городской среды было направлено на процессы социальной и личностной дезорганизации, «поскольку она изменяет темп жизни города... социальную дезорганизацию следует рассматривать не столько с точки зрения социальной патологии, сколько в контексте взаимодействия и приспособления, что ведет фактически к социальной реорганизации».

Ситуация, складывавшаяся в американских городах в этот период, во многом обусловила как реформистскую ориентацию исследовательских интересов, так и характер конкретных задач, ставившихся перед социологами: налаживание социального контроля, регуляция взаимодействия членов различных городских сообществ, локализация процессов дезорганизации и социализация «культурного неразвитого материала» (мигрантов) в духе американских идеалов - словом, создание эффективных средств социального контроля. Одним из наиболее явных проявлений «дезорганизации» был рост преступности среди молодежи, особенно иммигрантской. Первыми социальными картами Чикаго, созданными Берджессом и его учениками, были карты распределения юношеской преступности. «Эта первая карта показала, - пишет Берджесс, - что юношеская преступность сосредоточивается в определенных районах города и имеет тенденцию к убыванию в других районах... Это несколько удивило представителей правопорядка, поскольку им были известны отдельные случаи юношеской преступности во всех частях города... Не соглашались с этим предположением и представители других городов... Однако позже К. Шоу обнаружил подобный же образец распределения преступности и в других городах».

По данным картографирования, малолетние преступники концентрировались в так называемых районах «распада» и в «переходных» районах. Их почти не было в благоустроенных фешенебельных районах. Разумеется, отдельные случаи наблюдались во всех районах, но распределение следовало данному Берджесом образцу. Для дальнейшего изучения причин этого феномена потребовались более тщательное исследование и более подробные данные о специфике каждого района и сообщества, его населяющего. Что касается дальнейших подробных исследований преступности, то здесь немаловажную роль играл созданный еще в 1910-е г. Институт по изучению молодежи (Institute for Juvenile Research). Берджесс принимал самое непосредственное участие в его работе (на первых порах физиологические и психологические исследования подростков и молодежи), будучи инициатором и создателем социологической секции (1926) в Институте.

Эту секцию возглавил ученик Э. Берджесса - К. Шоу, а затем гуда вошли другие его ученики - Г. Маккей, Ф. Зоробо, Л. Коттрелл, К. Тиббитс. Многие их работы, выполненные под руководством Берджесса и вдохновленные им, стали впоследствии классическими исследованиями в области социологической криминологии («Delinquency Arears», «Social Factors in Juvenile Delinquency», «Juvenile Delinquency and Urban Areas», «The Jack-Rollers, «The Natural History of a Delinquent Career», «Brothers in Crime», «Organized Crime in Cricago» etc).

Особую известность приобрело исследование Берджесса (совместно с Дж. Ландеско и К.Тиббитсом), выполненное по заказу следственного управления Иллинойса относительно освобождения преступника под честное слово (ручательство). «Это первое прогностическое исследование в то время было замечательным примером успешно проведенного прикладного социологического исследования, - считает Г. Блумер. - Оно определило уровень вероятности нарушения данного слова (ручательства) в соотнесении его с социальными и личностными характеристиками преступника». В целом для исследований преступности, проводимых Берджессом и его учениками, характерно акцентирование личностных и социально-психологических аспектов данного явления. Берджесс стремился выявить социальные факторы личностной дезорганизации с тем, чтобы определить дальнейшие пути ее «реорганизации», или «реабилитации»: «Кажется, проще стать преступником, чем перестать быть им; легче объяснить, почему парень становится преступником, чем определить факторы, действительно влияющие на его реабилитацию».

Этот же интерес к формированию и изменению личностных, социально значимых характеристик присутствует и в работах Берджесса, исследующих семейные и брачные отношения. Самые первые эмпирические и теоретические находки в области социологии семьи были сделаны опять же в рамках исследования социальной экологии города и касались влияния этнических различий в соседских общинах на семейно-брачные отношения, социальной дистанции между партнерами. Затем, однако, эти исследования все больше сосредоточивались на межличностном взаимодействии супругов, на распределении ролей в семье и т.п. В 1926 г. Берджесс уже активно занимался проблемами семьи (в основном социально-психологическими); главным образом его интересовали совместимость супругов и социализирующая функция семьи, хотя есть и неожиданные повороты этого интереса (так, изучив русский язык, Берджесс посетил в 1926 г. СССР и «изучал влияние коммунистической философии на традиционную форму русской семьи»).

Основные идеи Берджесса по социологии семьи изложены в статье «Семья как единство взаимодействующих личностей» (1926) и лежат в русле интеракционистского подхода к изучению семьи.

Как и последующие его работы на эту тему, совместная с Коттреллом книга «Предсказание удачного или неудачного брака» (1939), основанная на данных исследования вступающих в брак пар, является в известной мере методологическим аналогом предсказания нарушения ручательства среди различных типов преступников, проведенного Берджсесом ранее. Продолжением этого исследования брачной coвместимocти можно считать написанную совместно с П.Уолином в 1953 г. книгу «Ухаживание и брак», которая в большей мере считается практическим пособием, нежели научной монографией.

В теоретическом же плане, пожалуй, наибольший интерес представляет работа Берджесса (в соавторстве с Г. Локком) «Семья» (1945). Семья, утверждают авторы, - «единство взаимодействующих личностей», та среда, в которой отдельный индивид становится личностью. Это «единство» отражает как состояние социальной организации, так и степень дезорганизации общества в целом, следовательно, является и источником его «реорганизации». Исходным пунктом личностной дезорганизации, проявления которой Берджесс исследовал, в частности в социологической криминологии, он считал семью - отношения детей и родителей. «Социальные образцы», приобретаемые в процессе социализации в семье и не реализующиеся, не находящие применения за ее пределами, - основная причина психологического конфликта (личностной дезорганизации), обусловливающая девиантное поведение.

Период в развитии общества, когда семейные «образцы» поведения, ценностей и т.п. не соответствуют общесоциальным, можно считать периодом качественного социального изменения, нестабильность семейных отношений, института семьи в целом одно из существенных свидетельств этого процесса. Стабилизация внешних и внутренних функций семьи связывается Берджессом с окончанием процесса социального изменения и связанной с ним социальной дезорганизации.

Другой характерной чертой данной работы помимо интсракционистской направленности является склонность к психологизму. Свыше ста страниц посвящено интерпретации формирования личности в семье в духе психоаналитических теорий Фрейда, Адлера, Юнга, Райха. Берджесс был одним из первых американских социологов, обративших внимание на возможности использования фрейдистской методологии в социологической теории: еще в 1920 г. на очередном собрании Американского социологического общества он высказался по этому поводу, и его соображения «превосхитили последующее широкое применение понятий «подавленные инстинкты» и «репрессия». В «Введении в науку социологии» также прослеживаются фрейдистские мотивы, когда концепция «четырех желаний» Томаса, применяемая к теории социализации, во многом сближается с фрейдовской эволюцией либидо.

В «Семье» Берджесс в некотором смысле повторяет уже освоенный прием. Отмечая роль внутренних импульсов в мотивации поведения, он придает им функциональное значение и классифицирует в соответствии со схемой «четырех желаний»; однако в самом поведенческом акте роль желаний, результаты их функционирования Берджесс описывает, используя фрейдистские понятия «сублимации», «доминирования» и «разочарования». «Семейная психодрама», эмоциональное взаимодействие внутри семьи - это общая картина, итог взаимодействия таких «психогенных» процессов, как идентификация, дифференциация, проекция, самовыражение, покровительство, сдерживание н компенсация.

Оценивая теоретическое наследие Берджесса в целом, невозможно не заметить почти парадоксального соединения в его работах, казалось бы, несовместимых ориентаций натурализма (порой и физикализма) и психологизма (интеракцнонизма), социологического «реализма» и «номинализма». Характерный для чикагской социологии социально-экологический подход к развитию целостного социального организма (хотя бы города) на макроуровне дополняется на микроуровне формулой «общество как взаимодействие». Таким образом, в единой концепции соединяются натурализм в интерпретации общей эволюции социального организма с интеракционистским толкованием «атомарных», отдельных процессов в рамках этой эволюции.

Бёрджесс, по выражению Д.Бога, «смотрел на социальный лес, а видел социальные деревья»

Берджесс, следуя общим правилам чикагской социальной школы, стремился объяснять все типы общественных явлений как адаптивные реакции на изменения среды (физической, социальной, межличностной), как взаимодействие отдельного социального организма со средой, а отдельные акты социального поведения в пределах этого социального организма - как межличностное взаимодействие. Подчеркивая интеракционистский (социально-психологический) аспект социально-экологической концепции Берджеса, его коллега Д. Бог называет его «в большей мере социальным психологом», нежели социологом: «Он смотрел на социальный лес, а видел социальные деревья».

Действительно, этот аспект присутствует во всех работах Берджесса, связанных с эмпирическими исследованиями: 1) в исследованиях города - это выделение социальной и пространственной мобильности, миграции, интенсифицирующей межличностные контакты, 2) в социологической криминологии преступник для Берджесса «прежде всего личность, а затем уже собственно преступник... он - индивид, с характерными для всех людей желаниями и представлениями о своем месте в коллективной жизни», которые и выступают для Берджесса в качестве исходных «социальных фактов»; 3) семья - определенная ситуация межличностного взаимодействия, а основной функцией брака считается «удовлетворение не столько социальных ожиданий, сколько личностных потребностей обоих супругов».

И если можно говорить о том, что интеракционистский крен в его работах выражен более, чем, например, в работах Парка, то это еще раз свидетельствует о том, что именно Берджесс был ближе к «микроуровню» социально-экологической концепции, за нимаясь операционализацией ее общих теоретических положений и организацией эмпирических исследований. Их методология также отражает двуединство натурализма и интеракционизма (субъективизма) ориентаций Чикагской школы.

Берджесс все-таки считает качественные методы по сути своей первичными в социальных исследованиях.

Общее увлечение неформализованными методами исследования, начало которому в Чикагской школе было положено «Польским крестьянином в Европе и Америке» Томаса и Знанецкого, не оставило в стороне и Берджесса. Не отрицая немаловажного значения количественных методов и стремясь к оптимальному сочетанию обоих видов методов (формализованных и неформализованных), Берджесс все-таки считает качественные методы по сути своей первичными в социальных исследованиях. Наибольшим его вниманием среди этих методов пользовался монографический (case-study method), всесторонне описывающий и объясняющий отдельный социальный факт при помощи разнообразных, соответствующих предмету процедур, какие только может подсказать исследователю его фантазия.

Берджесс, например, советовал своим ученикам, исследующим город, внимательно изучать романы Драйзера и Андерсона, анализируя свои данные о жизни американского города. Собственно говоря, case-study в том виде, как его понимал Берджесс, - это не просто отдельный метод наряду со статистическими методами, а, скорее, тип социологического исследования, в котором преимущество отдается качественным методам в силу специфики (уникальности) его объекта. Основное достоинство используемых в монографическом исследовании методов (анализ личных документов, биографий, интервью) заключается в их способности раскрыть «то, что кроется под масками, которые носят все люди», «они позволяют проникнуть во внутренний мир воспоминаний и вожделений, страхов и надежд другого человека».

Именно эти возможности предоставляются, по мнению Берджесса, при изучении дневников, личных писем, автобиографий и т. п. В предисловии к «Джеку-Роллеру» он сравнивает значение биографии в изучении личности с микроскопом в биологии, проникающим сквозь внешнюю оболочку видимого; она раскрывает «обширную картину взаимосвязей ментальных процессов и социальных отношений». Наиважнейшими методами в социологии он считает взаимодействие с респондентом (опросы) н анализ личных документов. «Статистические данные и картографирование говорят о многом, но не обо всем... Эти данные лишь ставят вопросы, многие из которых требуют дальнейшего изучения статистическими же методами, другие - могут быть поняты лишь при более глубоком проникновении за пределы наблюдаемого поведения».

Пристрастие к качественным методам ие мешало Берджессу одному из первых осваивать и применять в своих исследованиях новейшие статистические методы: среди первых он использовал многомерную статистику в социологии - факторный анализ, примененный им к изучению семейных отношений - он же был среди первых социологов в Чикаго, использовавших компьютер при обработке данных. Методологическая разносторонность и восприимчивость Берджесса безусловно связана с его ориентацией на эмпирическое обоснование научных изысканий, с тематической мобильностью и социально-реформистской направленностью. В своих теоретических и методологических исканиях он стремится к всесторонней оценке проблемы и «всегда ищет способ примирения противоположностей - плодотворный их синтез». Видимо, это стремление было чем-то большим, нежели особенность его научного мышления, - общим умонастроением, складом характера, образа жизни. «Он жил по правилам сельского протестанта Среднего Запада, - пишет Д. Бог, - которые предписывают «умеренность во всем». Но при этом его интеллект был чужд предрассудков и ограниченности... Поэтому его оценки всегда были взвешены и не отличались крайней категоричностью».

Чувство меры, терпимость и восприимчивость к неординарным явлениям позволяли Берджессу устанавливать контакты с самыми различными людьми, сотрудничать в разнообразнейших организациях. Например, его знакомство с представителями некоторых групп сомнительного поведения стало причиной обвинения его в неблагонадежности; на публичном слушании этого дела в комитете конгресса Берджесс заставил своих оппонентов отказаться от обвинений. Ф. Хаузер считал Берджесса «идеальным типом коллеги», который всегда был «спокоен, рассудителен и умел подобрать нужное слово, нужный жест, чтобы предотвратить конфликт. Он был опорой и защитой для студентов не только в научном плане, но и в материальном, а также в продвижении карьеры».

Организаторская деятельность Берджесса отличается редкостным разнообразием и интенсивностью: он представлял различные общественные организации, участвовал во множестве правительственных и неправительственных комитетов, десять лет был секретарем Американской социологической ассоциации (1920-1930), ее президентом (1934), главным редактором «Американского журнала социологии» (1936-1940), активно участвовал в работе Комитета по исследованиям в социальных науках. Во время второй мировой войны Берджесс занят в Комитете по национальной обороне, занимается вопросами реабилитации ветеранов войны и их адаптацией к послевоенной жизни; находит время и для занятий геронтологией, которые увенчались созданием в 1949 г. геронтологическото общества. Благодаря активности Берджесса и его учеников, Чикаго становится также центром по изучению социально-геронтологических проблем. При участии Берджесса основаны Общество по изучению социальных проблем, Национальный совет по семейным отношениям, Центр по изучению семьи и сообщества (в Чикаго) и др.

В последние годы жизни Берджес часто болел, и смерть его сестры, с которой он не расставался 35 лет, стала для него, видимо, тяжким потрясением. Он умер в Чикаго в 1966 г., в возрасте восьмидесяти лет. Задолго до этого он завещал свое имущество и состояние Чикагскому университету с тем, чтобы там был основан Фонд Э. Берджесса для помощи студентам и развития социологических исследований.

Берджесс «более, чем кто бы то ни было, способствовал развитию социологии в Соединенных Штатах... - считает Г. Блумер, - он был неутомим в формировании и расширении институциональных основ нашей дисциплины... Берджессу принадлежит огромная заслуга во внедрении и укреплении интересов социологии как на общенациональном уровне, так и в Чикагском университете».